# Жизнь в боренье

Юрий Иванович Чернышёв

ЖИЗНЬ В БОРЕНЬЕ

К 200-летию М.Ю.Лермонтова (15.10.1814 - 27.7.1841)


"Литература имеет то роковое свойство, - писал Альфред де Виньи", - что положение в ней никогда не бывает завоевано окончательно". И литературный путь поручика Михаила Лермонтова, прожившего неполных 27 лет, подтверждает верность суждения известного французского писателя XIX века. Почти каждое его новое произведение вы-глядело как дебют, причем не всегда удачный. Ведь даже роман "Герой нашего времени", признанный многими современниками "изумительным", тогда же имел и весьма негатив-ные отзывы. А что уж говорить о ранних поэтических опытах Лермонтова!.. Но имя его в мировой литературе стоит рядом с великими именами Пушкина и Байрона. Россия впервые узнала его по стихотворению "На смерть поэта" и сразу же полюбила 22-летнего корнета, признав творческим наследником Пушкина. Но он не был простым продолжением великого поэта - даже в тех произведениях, где Лермонтов развивает пушкинскую тему или его мысль, на первом плане у него противоборство. "Как жизнь скучна, когда боренья нет!" писал поэт.

Современники неоднократно отмечали львиную натуру Лермонтова, "его страшный и могучий дух". Однако и в этих оценках выдающегося поэта нет единства. Немало мемуаристов делали акцент на демоничности его натуры, пытаясь идентифицировать автора поэмы с ее персонажем, сопоставляя бытовое поведение гвардейского офицера с творческими сюжетами. Но близко знавшие Мишеля люди видели в нем иное, отмечая замечательную выдержку. "Он не сказал ни одного слова, которое не отражало бы черту его личности, - писал его друг и родственник А.П.Шан-Гирей. - Он шел прямо и не обнаруживал никакого намерения изменить свои горделивые, презрительные, а порой и жестокие отношения к жизни".

Едва вышедший из детства Михаил Лермонтов совершил свой первый подвиг, когда встал на защиту великого поэта, павшего жертвой режима. И как просто он встретил ту славу, которая внезапно свалилась на него, еще вчера капризного и насмешливого гусара, отличавшегося разве что на кавалерийских маневрах под Царским Селом да в дружеских попойках на Невском. В его короткой, стремительно прожитой земной жизни было оставлено столько противоречий и загадок, что маститые литературоведы и до сих пор не могут решить, кто он - романтик или реалист. И без малого два столетия не снижается читательский интерес к его поэзии и прозе...

Основу творчества загадочного Михаила Лермонтова составляет принцип объединяющего контраста. Точно так же, как и основу его личности составляет нечто как будто несоединимое. Его душе одинаково близки Мцыри - идеал цельности, воплощение одной страсти, одной думы, и его антипод - Демон, "дух отрицанья и сомненья". Подобно своему первому знаменитому персонажу, он не обнаруживает намерения менять собственные убеждения, и в то же время не понимает - "убежден ли он в чем или нет".

Лермонтов не скрывал, что в стихах он зачастую подражал Байрону, но, как сказала Анна Ахматова, "...всем уже целый век хочется подражать ему самому. Но совершенно очевидно, что это невозможно - слово слушается его, как змея заклинателя!" И это - в поэзии, а в прозе, по ее же определению, "он обогнал самого себя на сто лет". Мастер прозы Антон Чехов о его "Тамани" сказал восторженно: "Написать бы такую вещь - тогда и умереть можно". Такая оценка дорогого стоит! Но сам Лермонтов не был падок на хвалебные отзывы, зная свою истинную цену, и еще в юности он оспаривал общее мнение:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.

В его системе мышления имели цену лишь те идеи, что были рождены страстью: "Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии". Кабинетный способ жизни его не устраивал, так же как теоретические устремления, разлученные с действительностью. Потому, взрослея, Михаил Лермонтов испытывал тягу к перемене мест, к смене обстановки, ощущений. Нежно любимую им Москву сменил Петербург, а университетские аудитории - "Пестрый эскадрон", как называли Школу гвардейских юнкеров.

***

Но все же любовь всегда была наиболее сильным чувством, с юных лет побуждавшим Мишу Лермонтова к стихосложению. Рано потерявший мать и воспитанный в родовом имении Тарханы бабушкой, беззаветно любившей своего единственного внука, он отвечал ей взаимностью и старался ничем ее не огорчать. Елизавета Алексеевна Арсеньева стремилась, чтобы ее Мишель ни в чем не знал нужды. Она дала ему прекрасное домашнее образование, определила в Благородный университетский пансион в Москве. Она всегда была его ангелом-хранителем.

Хотя с внешней стороны жизнь Лермонтова была вполне благополучна, но с его характером, с его душой и талантом поэт не вписывался в окружающую его действительность. Он жил со смутным воспоминанием чего-то прекрасного, почти божественного, соотнеся с этим образом все, что встречалось на жизненном пути. Первым сильным увлечением Мишеля, еще в юношеском возрасте, была Екатерина Сушкова, с которой он познакомился в доме своей приятельницы А.М. Верещагиной.

Восемнадцатилетняя столичная барышня, с черными глазами, сводившими с ума многих, не обратила особого внимания на "неуклюжего, косолапого мальчика лет шестнадцати", а он был без памяти влюблен в эту Miss Black Eyes. Она искала удачного замужества, но Лермонтов в качестве жениха её не привлекал: слишком юн. Сушкова подсмеивалась над Мишелем, а он спорил с ней до слез, доказывая свою правоту. Свои первые стихи Лермонтов посвящает, конечно же, ей. А Екатерина Александровна не удосужилась даже фамилию его запомнить! Он был для нее просто Мишелем, "чиновником по особым поручениям", которому давались на сохранение шляпа, зонтик, перчатки...

Дачное лето закончилось и они расстались на четыре года, вновь встретившись в Петербурге. К этому времени в жизни обоих произошли большие изменения: Лермонтов стал офицером Лейб-гвардии Гусарского полка, а за Сушковой прочно установилась репутация кокетки. Она собиралась выйти замуж за Алексея Лопухина, друга Лермонтова, хотя родные Алексея были против этого брака. О намерениях Лопухина Лермонтов знал из писем Верещагиной, которая, считаясь подругой Екатерины, однако разделяла мнение своей родни на ее счет. Видимо, Верещагина и "благословила" Лермонтова на спасение "чрезвычайно молодого" Алексея от "слишком ранней женитьбы".

От былой влюбленности Лермонтова к тому времени не осталось и следа. В письме к Марии Лопухиной, говоря о склонности ее брата к Екатерине, он дает Сушковой резкую характеристику: "Эта женщина - летучая мышь, крылья которой цепляются за все, что они встречают! - было время, когда она мне нравилась, теперь она почти принуждает меня ухаживать за нею... но, я не знаю, есть что-то такое в ее манерах, в ее голосе, что-то жесткое, неровное, сломанное, что отталкивает...". Изобразив влюбленность в Екатерину Александровну, Лермонтов повел с нею расчетливую игру. Не понимая этого, Сушкова, по ее словам, действительно в него влюбилась.

Позднее, объясняя свой отказ от "верного счастья" с Лопухиным, она писала: "Но я безрассудная была в чаду, в угаре от его рукопожатий, нежных слов и страстных взглядов... как было не вскружиться моей бедной голове!" Когда Лопухин вернулся в Москву, Лермонтов в письме к Верещагиной рассказал о своей интрижке с Сушковой, заключив повествование так: "Теперь я не пишу романов - я их делаю. Итак, вы видите, что я хорошо отомстил за слезы, которые кокетство mlle S. заставило меня пролить 5 лет назад; о! Но мы все-таки еще не рассчитались: она заставила страдать сердце ребенка, а я только помучил самолюбие старой кокетки". Эта интрига нашла отражение в незаконченной по-вести "Княгиня Лиговская", где Е.А.Сушкова стала прототипом Елизаветы Николаевны Негуровой.

***

Среди юношеской лирики Лермонтова четыре стихотворения озаглавлены инициалами Н.Ф.И. - первое из них относится к 1830 году. "Любил с начала жизни я угрюмое уединение", - признается Лермонтов вдохновительнице этого задушевного обращения и делится с ней сомнениями, которые прежде бережно таил от других. Инициалы Н.Ф.И. оставались нераскрытыми в продолжение целого столетия, потому что А.Шан-Гирей и П.А.Висковатов не оставили для Натальи Федоровны Ивановой места в биографии Лермонтова, связав лирику 1831-1832 годов с именем Варвары Александровны Лопухиной.

Дочь драматурга Ф.Ф. Иванова была вторым, и снова кратковременным, увлечением юного поэта. "Открытие" Ивановой, естественно, повлекло за собой переадресацию юношеских лирических посланий. К ранней весне 1832 года относится большое прощальное послание "К***", в котором как бы подведен итог этому мучительному и напряженному чувству. С горестным упреком обратился на прощание поэт к еще недавно любимой им девушке: " Я не унижусь пред тобою".

Подлинно глубокую и потому чистую и возвышенную страсть испытывал Михаил Лермонтов к младшей сестре своего друга Алексея Лопухина - Варваре, Вареньке. Из воспоминаний Акима Гирея: "Будучи студентом, он был страстно влюблен... в молоденькую, милую, умную, как день, и восхитительную Варвару Александровну Лопухину; это была натура пылкая, восторженная, поэтическая... Как теперь помню ее ласковый взгляд и светлую улыбку. Эту любовь Лермонтов пронес через всю свою жизнь".

Они познакомились весной 1831 года. Компания аристократической молодежи собиралась ехать в Симонов монастырь ко Всенощной. Уселись на длинные "линейки", запряженные шестеркой лошадей, и покатили вверх по Арбату веселым караваном. Случайно Лермонтов в этой поездке оказался рядом с Варенькой Лопухиной. С наступлением лета Лопухины поехали погостить в подмосковное имение Середниково к Столыпиным. Сюда же приехала Елизавета Алексеевна Арсеньева (урожденная Столыпина) с внуком Мишелем. Уединенные прогулки в аллеях старого парка сблизили Вареньку с юным Лермонтовым.

Но уже вскоре они расстались - Лермонтов уезжал в Петербург. Словно предчувствуя, что они расстаются навсегда, что в будущем судьба подарит им всего лишь несколько коротких встреч, Варенька тяжело переживала предстоящую разлуку. Она призналась Лермонтову в любви, обещала ждать его возвращения. Чувством любви было переполнено и сердце поэта. По приезде в Петербург он буквально засыпает письмами ее старшую сестру - Марию. Но адресованные старшей сестре письма предназначались для Вареньки. И читать их нужно, как говорят, между строк...

"Прощайте же, любезный друг, не говорю до свидания, потому что не надеюсь увидеть вас здесь. А между мною и милою Москвой стоят непреодолимые преграды, и, кажется, судьба с каждым днем воздвигает их все больше... теперь я более, чем когда-либо, буду нуждаться в ваших письмах; они доставят мне величайшую радость в моем заточении; они одни могут связать мое прошлое и мое будущее, которые расходятся в разные стороны, оставляя между собой барьер из двух печальных тяжелых лет... возьмите на себя этот скучный, но милосердный подвиг, и вы спасете мне жизнь... Я прошу у вас не любезности, а благодеяния..."

В эти трудные дни образ Вареньки Лопухиной возникал перед ним не только в письмах, но и в стихах. Чувство Лермонтова к ней оказалось самым сильным и продолжительным. Лопухина была адресатом или прототипом, как в ранних стихах, так и в более поздних произведениях: "Валерик", посвящение к VI редакции "Демона"; образ ее проходит в стихотворении "Нет, не тебя так пылко я люблю", в "Княгине Лиговской" (Вера).

***

И все же самый большой и яркий след в литературном наследии Лермонтова оставила украинская красавица Мария Щербатова. Знакомые единодушно говорили о 19-летней вдове князя Щербатова: "Так хороша, что ни в сказке сказать, ни пером описать". Они познакомились в 1839 году в литературном салоне Карамзиных, который Лермонтов стал посещать годом ранее. Мария Алексеевна была дочерью крупного украинского землевладельца А.П. Штерича, но воспитывалась она в Петербурге, в семье бабушки, точнее - мачехи своего отца.

В 17 лет она вышла замуж за князя А.М. Щербатова, штаб-ротмистра Лейб-гвардии Гусарского полка, в котором служил и Лермонтов. Брак не был счастливым - молодой князь оказался злобным и весьма распущенным человеком, что и привело к его смерти в деревне спустя полтора года после свадьбы. Вскоре после знакомства Лермонтов стал навещать молодую вдову в доме бабушки на Фонтанке и на даче в Павловске. Редко читавший свои произведения в светских гостиных, поэт делал исключение для княгини Щербатовой. Однажды после чтения у нее поэмы "Демон" она сказала Лермонтову: "Мне ваш Демон нравится: я бы хотела с ним опуститься на дно морское и полететь за облака".

Щербатова "чувствовала себя несчастной у своей бабушки Серафимы Ивановны, которая ненавидела Лермонтова и хотела непременно, чтобы на ней женился Мальцев". Жизнь Марии Алексеевны была осложнена и теми сплетнями и злословием на ее счет, которые были связаны прежде всего с завещанием покойного мужа (согласно ему, потеряв маленького сына, она лишилась бы почти всего состояния, перешедшего в основном обратно в род Щербатовых).

А.И. Тургенев в своем дневнике писал: " Был у княгини Щербатовой. Сквозь слёзы смеётся. Любит Лермонтова". А Лермонтов не знал, любила ли она его, он говорил ей: "Мне грустно, что я вас люблю, и знаю, что за этот легкий день нам придется дорого рассчитаться". И предчувствие не обмануло поэта... В феврале 1840 года на балу у графини Лаваль у Лермонтова произошло столкновение с сыном французского посланника Э. Барантом. В "Памятных заметках" Смирновой говорится: "...он влюбился во вдову княгиню Щербатову ... за которою волочился сын французского посла барона Баранта. Соперничество в любви и сплетни поссорили Лермонтова с Барантом... Они дрались...". Аким Шан-Гирей пишет также, что "слишком явное предпочтение, оказанное на бале счастливому сопернику, взорвало Баранта ... и на завтра назначена была встреча".

18 февраля состоялась дуэль Баранта и Лермонтова, окончившаяся примирением - стрелявший первым Лермонтов выстрелил в воздух, соперник же ранил его в руку, к счастью - легко. А Мария, еще ничего не зная о дуэли, видимо, после какой-то размолвки с Лермонтовым, уехала в Москву. Там она и получила два страшных известия. Третьего марта умер ее маленький сын, пятого - похоронен, а через неделю, одиннадцатого марта 1840 года, командир гвардейского корпуса Великий князь Михаил подписал приказ об аресте Лермонтова за дуэль.

Запись в дневнике Щербатовой, сделанная 21 марта 1840 г.: "Что меня бесконечно огорчает, это отчаяние госпожи Арсеньевой, этой чудесной старушки, которая, вероятно, меня ненавидит, хотя никогда меня не видела. Я уверена, что она осуждает меня, но если бы она знала, насколько я сама раздавлена под тяжестью того, что только узнала. Я всегда придерживаюсь моего старинного правила: Женщина, замешанная в каких-то слухах, самых нелепых, самых неправдоподобных, всегда виновата".

Из материалов, имеющихся в "Деле об опекунстве над имением и сыном покойного штаб-ротмистра князя Щербатова", выясняются следующие обстоятельства. Отъезд М.А. Щербатовой из Петербурга вскоре после дуэли Лермонтова, 22 февраля 1840 г., был вынужденным. В Москве Щербатова рассчитывала скрыться от толков и пересудов, злословия петербургского света. Даже болезнь и смерть малолетнего сына, скончавшегося в Петербурге, не смогли поколебать принятого ею решения.

Соопекун Щербатовой, П.А. Делин, имевший от нее доверенность на ведение дел по наследству, объяснял отсутствие княгини на похоронах сына необходимостью ее отъезда в калужское имение. Наследницами были объявлены в связи со смертью Михаила Щербатова родные сестры его покойного отца, А.М. Щербатова, Екатерина и Анна, с выделением четвертой части имущества вдове князя. Однако М.А. Щербатова уступила свою часть имущества княжнам Щербатовым за 45 тысяч рублей.

И великий поэт имел право, восхищаясь стойким характером и независимостью Марии Алексеевны, написать о ней:

Как племя родное,

У чуждых опоры не просит

И в гордом покое

Насмешку и зло переносит

***

Лермонтов тем временем был предан военному суду; под арестом его навещают друзья и знакомые. Там состоялось и новое объяснение Лермонтова с Барантом, ухудшившее ход дела. В апреле 1840 г. был отдан приказ о переводе поэта в Тенгинский полк в действующую армию на Кавказ. 10 июня Лермонтов прибыл в Ставрополь, в главную квартиру командующего войсками Кавказской линии генерала П. X. Граббе и уже на следующий день был зачислен в кавалерийский отряд Галафеева. Поход в Дагестан обещал военный успех, что давало надежду друзьям поэта, в числе которых был и сам командующий, на представление его к награде, а значит - и на помилование. Но пристально следил за бывшим гусаром император Николай I.

Генерал Галафеев представил отличившегося в сражении при Валерике поручика Лермонтова к награде и ходатайствовал о "переводе его в гвардию тем же чином". А командующий кавалерией князь Голицын присовокупил свой рапорт - о награждении Лермонтова золотой саблей с надписью "За храбрость". А всех опередила бабушка Арсеньева, по просьбе которой "государь император высочайше повелеть изволил: офицера сего, ежели он по службе усерден и в нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в С.-Петербург сроком на два месяца". Когда же император узнал, что приказ его нарушен и опальный офицер в Тенгинский пехотный полк так и не прибыл, он вычеркнул фамилию Лермонтова из всех наградных списков.

Сам Михаил Юрьевич узнал об этом лишь по прибытии в столицу и понял, что возвращения на Кавказ ему не избежать, и сразу же отправился на бал к Воронцовым, что в свете было расценено "неприличным и дерзким". Он и дальше игнорировал приказы и мнения царедворцев, откладывая и оттягивая свой отъезд. А в Москве Лермонтов сумел не только встретиться с Марией Щербатовой, но и отправиться в путь вместе с ней. Она возвращалась в свою родную Украину, а он, скорректировав маршрут на Ставрополь, до самого Харькова сопровождал ее - свою последнюю любовь...

Как ночи Украины,

В мерцании звезд незакатных,

Исполнены тайны

Слова ее уст ароматных...

9 мая 1841 года Лермонтов прибыл в Ставрополь, и вновь командующий отправил его не в Тенгинский полк, а в Темир-Хан-Шуру, где готовилась очередная экспедиция - "заслуживать отставку". Чтобы побыстрее убрать опального поэта с глаз множества любопытных, генерал Граббе распорядился немедленно выдать ему подорожную. Но доехать туда поручику не судилось! В крепости Георгиевской, где он с сопровождавшим его другом и родственником А.Столыпиным (Монго) пережидали проливной дождь, им повстречался знакомый офицер Магденко, направлявшийся в Пятигорск. И судьба великого поэта, надежды всей просвещенной России, была решена с помощью ... полтинника, брошенного Лермонтовым: "если решетка - едем в Пятигорск". Жить ему оставалось два месяца ... Но и они прошли в непрерывном боренье - с властью, с обществом, с судьбой!