# 4. Внизу

Дмитрий Святославович Клеймёнычев

Вечером 2 июня 1984 года колонна нашей роты пришла в Руху. По пыльной горной дороге зарулила в огромную "зелёнку" кишлака и остановилась. БТР подо мной перестал подпрыгивать на ухабах, перестал пытаться сбросить меня на землю со своего горба. Пыль, поднятая колёсами, медленно поползла от нас в сторону, стала грустно оседать на землю.


Первый раз в жизни меня прокатили по дороге, засыпанной слоем пыли глубиной по щиколотку. Армейская техника выдавливала из дорожной колеи мелкую порошковую субстанцию. Глиняная мука, как потоки воды, желто-коричневыми волнами растекалась в стороны, переплёскивалась через огромные резиновые колёса. В воздух поднялась плотная дымзавеса стратегического назначения. Ощущения мои были не просто низменными, они были чудовищными. Дышать было нечем, смотреть было некуда, хотя требовалось делать и одно, и другое, чтобы душманы нас не одолели.

Поначалу я подумал, что белый подворотничок моей гимнастёрки испачкается в такой обстановке. Но через небольшой отрезок пути оказалось, что мнение моё было ошибочно и доводы смешны. Подворотничок, как прошлогодний снег, исчез под толстым слоем желто-коричневой глины, которой было покрыто всё: и БТР, и автоматы, и наши лица. Это был полный абзац... кошмар, короче.


После того как колонна остановилась, мы некоторое время продолжили сидеть на броне в полном офигении. Если бы кто-нибудь взял меня за ноги, перевернул кверху тормашками и потряс, то я был бы очень благодарен. Думаю, что с моего обмундирования можно было натрясти как минимум мешок цемента, может даже два.

А в это время вокруг колонны сквозь редеющую завесу пыльного облака постепенно проявлялись окрестности.

С лицом, перекошенным гримасой скверных ощущений, я отцепил скрюченные пальцы от железяки, за которую судорожно хватался всю дорогу, принялся созерцать окружающую меня действительность. После пыльного облака действительность показалась мне сказочной сказкой, настолько была хороша. Вокруг, от горизонта до горизонта, располагались невероятные пейзажи с видами на фиолетовые горы. Над горами парил купол безоблачного ярко-синего неба, на нём сверкало ослепительное солнце. Между гор раскинулась долина, заполненная садами, полями и жёлтыми глинобитными постройками.


В одной из таких построек разместили наш батальон.


Какой-то умный армейский человек выбрал для нас огромный дом, выстроенный, как крепость, на берегу речки Гуват. Внутри толстостенных двухэтажных построек располагался небольшой внутренний дворик. Во дворике росла яблоня и куст винограда.


Между этими растениями журчала прозрачная вода арыка. Ещё на начальной стадии строительства люди прокопали канаву, выложили камнем глубокий желоб для воды, ввели его во двор из-под одной стены и запустили на выход под противоположную.

В жаркие июньские дни внутренний дворик с журчащим арыком притягивал к себе как магнитом. Каждый солдат мечтал пристроиться в тени возле журчащей воды, расслабиться, открыть рот и пустить слюни. Воевать в такой обстановке совсем-то и не хотелось.

Вообще, в мирные времена, Кабульские вельможи и чиновники ездили в Панджшерское ущелье "на шашлыки". Потому что летом в Кабуле средняя температура июльского воздуха составляла днём +33╟C, ночью +27╟C. При движении из Кабула на север, в сторону Рухи, климат становился прохладней. В Чарикаре в июле средняя температура днем: +25.7╟C, ночью: +14.6╟C. В Рухе такой статистики никто не вёл, потому что там редкостная глухомань, но я скажу из личного опыта, что ночью в горах очень прохладно. Чем выше поднимаешься, тем холодней становится. На высоте 3 900 метров снег никогда не тает. А сам н/п Руха расположен на высоте 2000 метров. Поэтому летними ночами температура воздуха запросто могла опуститься до +10╟C, а иногда и до +5╟C. В общем, это очень сильно не +27╟C.


Любой житель города Ленинграда может сделать замечание, что Руха, расположенная на высоте 2000 метров, это нисколечко не "внизу". Это очень сильно "наверху". Тем не менее, бойцы нашего батальона всегда говорили: - "Мы три дня провели внизу". Это обозначало, что наша рота получила трёхдневный отдых. Потому что батальон наш был горнострелковым. Все боевые задачи, которые нам ставило командование, располагались значительно выше Рухи. Например, нас могли отправить на гору Аманель, высота 3520. Или на массив Санги-Даулатхан, отметка 4005. Оттуда до Рухи ровно столько, как от Рухи до Ленинграда. По вертикали, разумеется. Поэтому со 2 июня 1984 года для нашего батальона фраза "внизу" стала синонимом слова "на двухтысячнике".

В силу ряда понятных причин, в угрюмых горах Панджшера леса не наросло. Соответственно, дров для отопления жилищ взять было негде. Чтобы не вымерзнуть зимой, местное население строило очень толстые стены из сыромятной глины, с целью превысить глубину промерзания. В результате такого строительства в морозные дни стены не промерзали и обеспечивали в помещении небольшую плюсовую температуру. Это позволяло людям жить без печек. Во всех домах имелись небольшие очаги для нагрева воды в чайнике, но то была "кухонная плита", а не средство отопления помещения.


Дым от очага распространялся прямо в жилые комнаты. Дымовуха стояла невообразимая, ибо жгли там какие-то прутики-хворостиночки-былиночки, которые собирали в горах, совершая трудный труд.


Мне довелось прожить в Рухе календарный год, то есть я умудрился застать и холодный сезон года, и жаркий. Как химик художникам честно скажу, что в таком "жилье" ночевать приятнее, чем в горах, как собака под кустом. Но мы сравнивали условия проживания не с уличными, а с советскими стандартами, поэтому называли местные жилища клоповниками, гадюшниками, ослятниками и прочими обидными словами, от которых у меня болел язык. Потому что антисанитария там была чудовищная. Потолки во всех помещениях были устроены из корявых дубин и прутиков-хворостиночек, поверх которых укладывался слой сыромятной глины. С такого потолка прямо на головы людей сыпалась труха, тёртая глина, клопы и прочая кровососущая живность, которой было раздольно жить в травиночках при плюсовой температуре.

Для того, чтобы оградить нас от этой напасти, в Руху прилетал на вертолёте какой-то чин, в майорских погонах. К нему приставили бойца из сапёрной роты, Андрюху Завьялова, чтобы тот сопровождал майора и оказывал всемерное содействие. Неделю они вдвоём шастали по Рухе, заходили в пустующие дома, расстилали в тёмных помещениях на пол белую простынь, затем выходили на улицу и курили. Через полчаса простынь выносили на свет, и майор принимался собирать каких-то маленьких жучков, клещей, клопов и так далее. Собирал он их в спичечные коробки и складывал в контейнер. За время командировки в контейнере образовалось пять полных коробков. Поскольку майор был неразговорчивый, от него удалось узнать лишь, что все насекомые предназначались для изучения в каком-то военном институте.

После того, как майор улетел, оказалось, что он переловил не всех. Не успела рассеяться пыль, поднятая вертолётом, как кровососы надругались над нами с особым цинизмом. В отместку мы притарабанили мешок дуста. Дневальный, как тамбовский сеятель, разбросал пригоршнями зловонное снадобье по всему расположению. В это самое время Зампотех 6-ой роты, Саня Ложкин, взялся соорудить печку в своей каморке. Он попросил командира 3-го взвода, Витю Новикова, помочь - принести цемент. Витя принёс. Когда печку сделали и затопили, то вонь стояла страшная. Оказалось, что Витя вместе с цементом принёс дуст, которым травили насекомых. Этот дуст намешали в раствор. После такого строительства Витю стали звать - Витя-Цемент.

Местные коморки и дома мы, солдаты, зачастую называли словом "дувал". Это было неправильно, данное слово обозначает "забор". Для человеческого жилища в таджикском языке придумано слово "хона". Фраза "я живу в дувале" буквально означает "я живу в заборе". Таджики ржали, когда слышали подобное заявление, но нам было безразлично. В нашем лексиконе прочно укрепились неправильные идиомы: нас поселили "в заборе", "внизу" на высоте 2000 метров.

Что касательно нашего "дувала", дык он ничем не отличался от всех остальных "хона" и не претендовал на звание объекта повышенной социальной культуры. Нашу роту командование разместило в помещениях первого этажа. У местных пацанов там проживали животные скотины: ослы, бараны, курицы и прочая домашняя живность. В расположении нашего второго горно-стрелкового взвода раньше жили коровы. Это я точно знаю, потому что на стенке висела коровья лепёшка. Заметили её не сразу. Несколько дней бойцы ходили в полумраке и думали - чем же это так воняет?! А потом принесли керосиновую лампу и разглядели на стенке натюрморт с отпечатком человеческой ладошки по центру. Кто-то из душков подсунул под свежевыср... свежевыработанный коровяк ладошку, приподнял и с размаху припечатал к стенке. Чтобы потом наделать кизяка, занести его "на кухню" и заварить свежего, ароматного чаю.

После того как нас заселили в прекрасные ослятники, расположенные на красивой природе в горном ущелье, "внизу" на высоте 2000 метров,


командир полка подполковник Чикал объявил ПОСТРОЕНИЕ ПОЛКА. Душманов в те дни выгнали из Панджшера. В результате проведённой армейской операции часть бандформирований выдавили в Пакистан, часть рассеяли по боковым ущельям Панджшерской долины, и наше командование почувствовало себя в Рухе достаточно свободно.

На построение полка нас привели со штатным оружием, поэтому я стоял в строю с ручным пулемётом. Так-то, по жизни, я в приметы не верю, но в тот раз подумал, что это хорошая примета, если в Афгане у тебя на плече болтается заряженный ручной пулемёт.

Жарища в тот день была изнурительная, не было ни малейшего дуновения ветерка, а мы стояли в тёмно-зелёных гимнастёрках. Они ещё не выцвели и раскалялись на южном солнце, как кочерга в топке паровоза. В такой сложной климатической обстановке Командир Полка поставил нашей роте Боевую Задачу:

- Седьмая Рота должна занять стратегически важные высоты вокруг Рухи и организовать там посты Боевого Охранения. Вот, например, на отметке "Зуб Дракона". - Сказал Чикал и махнул рукой на нависающую над нами жуткую гору, заслонившую собой полнеба.


- Ма-а-ать честная! Только, блин, не туда по такой жаре! - с ужасом подумал я внутри себя. Потому что из ППД полка Зуб Дракона выглядел как страшная, раскалённая на солнце фиолетовая громадина. Всем своим естеством я ощутил безудержный ужас, потому что сдохну, если меня туда отправят. Потом я подумал, что Чикал не должен так поступить со мной. На Зуб Дракона логично откомандировать каких-нибудь "залётчиков", а не меня, любимого. Меня-то, как говорится, за что?

После того, как полковое построение закончилось, Рязанов завёл нас к нашему ослятнику, застроил, подрюкал командами "равняйсь-смирняйсь", чтобы не забывали, что находимся в армии. Потом достал из красной папки несколько листов бумаги и зачитал списки бойцов по постам. И-и-и-и - на тебе! Получай, фашист, гранату! Моя фамилия числилась в составе лиц, отряжённых для покорения Зуба Дракона!

- Й-й-й-йо-Май-й-йо!!! Я же знал, что заряженный пулемёт на плече, это к добру! Это хорошая примета!