ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева
Каменев Анатолий Иванович
"У храбрых есть только бессмертие - смерти у храбрых нет"...

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Иное у других: "Индюк, как известно, птица чванливая. Она надменно надувается перед индюшкой. В конечном счете, это его птичье дело. Хуже, когда индюк командует со штабфлагом"... "Есть место им в полях России, среди нечуждых им гробов"...


  
  

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

   0x01 graphic
   Сохранить,
   дабы приумножить военную мудрость
  
   "Бездна неизреченного"...
  

Д. И. Ортенберг

"У храбрых есть только бессмертие - смерти у храбрых нет"...

(фрагменты из кн.: "Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника")

  
   1 августа 1941 г.
   В сводке Советского Информбюро сообщается: "Особенно упорные бои развернулись на смоленском направлении, где наши войска контрударами отбрасывали противника с занимаемых им позиций, наносили ему тяжелые потери, захватывали пленных и трофеи". Упорное сопротивление, стойкость в обороне, переход в контратаки, нанесение контрударов... Этим и разрушался план гитлеровского блицкрига. Нетрудно себе представить, как постепенно менялось настроение у немецких солдат и всяких там унтеров и оберов, которым Гитлер обещал приятную увеселительную прогулку по Советскому Союзу и которым пришлось захлебываться в собственной крови.
   Еще не пришло время, когда немцы начнут добровольно сдаваться в плен, и не скоро оно придет. Но и в первые недели войны отдельные такие случаи бывали. Например, на Ленинградском фронте вышел с белыми платками навстречу нашим бойцам весь 428-й отряд связи 28-го армейского корпуса. Об этом рассказал в первом своем выступлении в "Красной звезде" Николай Тихонов.
   **
   Радовало нас, что в газете стали выступать боевые командиры сухопутных войск. До того нам удалось напечатать, кажется, только одну статью командира из сухопутных войск да две-три статьи авиационных командиров. А в первом августовском номере появились статьи командиров стрелковых и танковых соединений, артиллеристов. Затем в числе наших авторов окажутся и такие крупные военачальники, как Рокоссовский, Ватутин, Говоров, Еременко, Москаленко, Петров, Федюнинский, Ротмистров.
   **
   Вот только Г. К. Жукова привлечь не удалось, хотя попытка такая была. В первые же недели войны я позвонил Георгию Константиновичу, напомнил, с каким интересом была встречена когда-то его статья о Халхин-Голе, и попросил написать для "Красной звезды" статью об активной обороне. Жуков согласился, обещал, что статья будет через пару дней. А спустя два дня позвонил мне и объявил:
   -- Статьи не будет. Нет ни одной свободной минуты. -- И тут же добавил: -- Но тема важная, ищите другого автора...
   **
   Несколько позже я узнал истинную причину отказа Жукова от своего обещания. О нашей просьбе Георгий Константинович как-то сказал Сталину. Верховный тут же заметил, что писание статей не самое главное для начальника Генштаба. Затем добавил нечто более резкое: дескать, ему, Жукову, надо заниматься фронтами, а не сочинительством. Эта реплика Верховного, брошенная, видимо, под горячую руку, лишила "Красную звезду" очень нужного ей автора. Насколько мне известно, за всю войну Жуков так ни разу и не выступил в печати. Очевидно, по той же причине не печатался и новый начальник Генштаба маршал А. М. Василевский...
   **
   Но вернемся к текущему номеру "Красной звезды".
   Где была разгромлена 5-я немецкая дивизия? А, как раз на смоленском направлении. Разгром этот учинила наша танковая дивизия под командованием подполковника Шемякина. Он же и в "Красной звезде" описал тот нелегкий, но победоносный бой. Поделился опытом, попытался сформулировать некоторые общие выводы о действиях танков против пехоты противника.
   **
   Столь же поучительна статья начальника штаба стрелковой дивизии майора И. Даниловича -- "Ночные контратаки советской пехоты". Между прочим, именно в этой статье впервые мелькнуло на страницах "Красной звезды" имя Александра Утвенко, которое многократно повторялось потом разными нашими авторами на протяжении всей войны.
   "Блестяще сражается ночью полк, которым командует тов. Утвенко, -- писал Данилович. -- Он часто идет в штыковые атаки, заканчивающиеся, как правило, вытеснением немцев. Кроме того, командир полка широко практикует засылку в тыл врага мелких групп танков и пехоты, а также конных разъездов..."
   Позже в газете будет рассказано, как полк Утвенко отличился при разгроме ельнинской группировки врага. Читатели "Красной звезды" узнают, что после боев за Ельню Утвенко был назначен командиром дивизии. Узнают также, что ему, тогда майору, сразу было присвоено звание "полковник" через одну ступень, и не по вине телеграфистки, как Мишулину, а вполне преднамеренно.
   **
   Забегая вперед, укажу, что в сентябре сорок второго года мы с Константином Симоновым встретили полковника Утвенко в Сталинграде. Газета посвятила его гвардейской дивизии целую полосу. Затем уже в звании генерала Утвенко командовал стрелковым корпусом и, хоть весь был иссечен осколками и пулями в результате шести ранений, все же дошел до Берлина.
   Он подружился со многими журналистами и писателями, работавшими в "Красной звезде". Но особенно большая дружба установилась у него с Симоновым. Можно сказать, что Симонов с первого взгляда влюбился в этого рослого, круглолицего украинца. Константину Михайловичу нравился его живой ум, веселый характер, солдатская прямота в отношениях с людьми. Еще в Сталинграде Симонов сказал мне, что Утвенко -- прекрасный прототип для героя романа -- "прямо хоть с натуры пиши". Так оно и получилось впоследствии: черты характера Утвенко нашли свое отражение в образе генерала Проценко из повести Симонова "Дни и ночи".
   **
   Что еще обращает на себя внимание в этом номере "Красной звезды"? Это -- "Обращение к воинам Красной Армии личного состава Краснознаменной 99-й дивизии". Помню, прибежал ко мне с этим обращением Карпов, показывает строку "Презрение к смерти рождает героев и обеспечивает победу!".
   -- Это ведь из нашей передовой!
   Я понимаю и разделяю его радость. Подумал: значит, на фронте читают наши передовые, значит, они оставляют свой след в умах и сердцах защитников Родины. Но ему сказал, пожалуй, несколько суховато:
   -- Так уж из нашей передовой! Эти слова жили и живут в сердцах наших воинов и без этой передовой...
   **
   Опубликовано стихотворение Лебедева-Кумача:
   Провожала сына мать
На святое дело.
По-геройски защищать
Родину велела.
   - Я наказ тебе даю:
Не жалея жизни,
Послужи, сынок, в бою
Матери-отчизне.
   ...
   - Ты врага земли родной
Бей до истребленья!
Вот тебе наказ святой
И благословенье!
   **
   Обзор этого, с моей точки зрения, очень удачного номера газеты был бы неполным, если бы я умолчал об очередной миниатюре Ильи Эренбурга. Называется она "Индюк".
   Позволю себе воспроизвести ее здесь целиком, поскольку нам еще придется вернуться к ней.
   Итак, "Индюк".
   "Индюк, как известно, птица чванливая. Она надменно надувается перед индюшкой. В конечном счете, это его птичье дело. Хуже, когда индюк командует танковым корпусом. А у командующего 47-м танковым корпусом генерала Лемельзена характер индюка. Генерал Лемельзен хвастливо говорил, что его корпус лучший в мире, что он, генерал Лемельзен, всем генералам генерал и что солдаты его обожают. Но индюка разозлили -- оказывается, солдаты его попросту не замечают. Генерал издал "Дневной приказ N 2 по корпусу". Вот что мы находим в этом приказе:
   "Я видел войсковые части, которые совершенно не считали нужным обратить на меня внимание, хотя меня легко было узнать на моем командирском танке со штабфлагом".
   Ведь до чего обидели беднягу! Он говорил, что солдаты его боготворят. А они и глядеть не хотят на пышного генерала. Индюк надулся. Но здесь его ждало горшее испытание: он вдруг увидел своих солдат с красными шарфами на шее. Индюки не выносят красного цвета, и генерал Лемельзен завопил: "Крамола!" Он в ярости дописал свой приказ N 2:
   "Я неоднократно запрещал носить красные шарфы. Однако мой запрет не возымел действия. Вчера я снова видел в большом количестве красные шарфы. Я был вынужден констатировать, что даже офицеры данных соединений не проявляют воинского отношения к этому делу. Могло быть понятным и без моего приказа, что нужно вмешаться и пресечь такую безнравственность, ибо красный шарф является в известной степени символом большевизма. Теперь, когда мы воюем с нашим смертельным врагом, красный шарф никак не подобает национал-социалистскому солдату. В будущем я буду привлекать к ответственности командиров соответствующих рот".
   Я не изменил ни одного слова в этом примечательном документе, признаюсь -- такого и не придумаешь...
   Генерал Лемельзен долго гневался. Потом, несколько успокоившись, он сообщил, что скоро возьмет Москву. Читатели, наверное, догадываются, чем кончилась эта поучительная история. Вояки 47-го танкового корпуса получили по шеям. Они оставили на поле брани приказ N 2, танки и другие безделушки. А генерал Лемельзен мечтал об одном -- чтобы никто его не узнал. Он даже снял штабфлаг со своего командирского танка".
   **
   3 августа
   К порховскому и смоленскому направлениям прибавились два новых: коростеньское и белоцерковское. Это уже совсем близко к Киеву...
   В "Красной звезде" напечатана очередная статья Алексея Толстого. Обычно Алексей Николаевич присылал статьи без названий, давая нам право самим "помучиться" над заголовком.
   -- У вас это получается лучше, чем у меня, -- говорил он.
   Наверное, лукавил, хотя иногда нам действительно удавались "стреляющие" заголовки. Но чего это стоило! В редакции как-то сама собой возникла группа "специалистов по заголовкам". В нее входили: мой заместитель Григорий Шифрин, заместитель секретаря редакции Герман Копылев, несколько литературных работников. Принесут, бывало, торжественно вариантов 10-12 названий для одной какой-нибудь статьи, и начинается привычная процедура. Один вариант вычеркивается, за ним летят другой, пятый, десятый... Все!
   -- Давайте еще!..
   Приносят еще десяток. Снова колдуем, пока не "прижмет" время.
   **
   Признаюсь, нас грызла ревность, если в других газетах появлялись не только "гвоздевые" материалы, но и отличные заголовки. Отголоски этой ревности я ощущаю в себе и поныне. Смотрю на теперешние газеты -- и завидки берут. Эксцентричная со всевозможными выдумками верстка полос, огромные -- даже, кажется, чересчур -- заголовки и подзаголовки, много "воздуха"... У нас было поскромнее. Надо было экономить газетную площадь.
   Дефицит бумаги не позволял роскошествовать. Даже тиражи газет урезались немилосердно. Теперь они миллионные, а тогда "Красная звезда" выходила тиражом в 300 тысяч экземпляров. Наркомы присылали в редакцию письма, прося выделить для них лично хотя бы один экземпляр газеты.
   Не могу забыть такого случая. Получили мы однажды телеграмму секретаря Ленинградского обкома партии члена Политбюро А. А. Жданова с настоятельной просьбой: выделить дополнительно для блокадного города 20 тысяч экземпляров "Красной звезды". Сам я этого вопроса решить не мог. И никто не смог. Позвонил Сталину, доложил о просьбе Жданова. Ответ последовал категоричный:
   -- Бумаги нет. Пусть перепечатывают, что им надо, в своих газетах...
   * * *
   0x01 graphic
   Джайлс Флетчер 
   История России, обложка (1643)
   Вернусь, однако, к статье Толстого. На этот раз он сам дал ей название -- "Русские воины". Главная мысль -- стойкость, непоколебимость в борьбе с врагами Отечества, решимость стоять насмерть!
   Мы уже немало публиковали на эту тему статей, очерков, стихов. Но Толстой нашел свою грань в той же теме, свою интонацию, свои убедительные слова:
   "Англичанин Флетчер, ездивший в Россию в конце XIV века, говорил о русских воинах, что они жестоко бьются на поле брани и, окруженные врагом или раненые, не сдаются в плен и никогда не молят о пощаде, но умирают молча, как бы покоряясь судьбе.
   Так англичанин объясняет свойство русского воина мужественно принимать смерть. Но мы знаем, что не покорность судьбе заставила русского воина рубить мечом по насевшим врагам, покуда смертельная тьма не застелет глаза. Не смерть страшна ему в бою, но стыд. Держава русская велика, и не годится русскому человеку, если послали его оборонять честь державы, пятиться ради своего живота. Умирать никому не хочется, но что ж поделаешь! -- вышел на бранное поле не для того, чтобы петь песни. Надо биться, и биться надо жестоко".
   **
   0x01 graphic
   Так изображался знаменитый "огненный таран": Николай Гастелло таранит танки и автоцистерны с горючим в одиночку и на истребителе
   О подвиге Николая Гастелло он писал: "Стыдно ему было бы перед своей чистой совестью зашагать, подгоняемому концами фашистских штыков, в германский плен..."
   Словом, это был прямой, откровенный, честный разговор большого писателя с защитниками Родины.
   Днем явился в редакцию Толстой, увидел газету со своей статьей и сказал:
   -- Заголовок-то хороший, но, пожалуй, можно было бы дать и другой -- "Стыд хуже смерти"...
   Летом 1942 года, в дни нашего отступления, когда тема стойкости вновь выдвинулась на передний план, статья Толстого была выпущена отдельным изданием именно с этим названием. Кроме того, Алексей Николаевич дописал концовку и завершил статью былинными строками:
   Горят очи его соколиные...
   ...
   Боевые рукавицы натягивает,
Могутные плечи распрямливает.
   ...
   Не шутку шутить, не людей смешить
К тебе вышел я теперь, басурманский сын,
Вышел я на страшный бой, на последний бой...
   В таком виде вошла эта статья и в Собрание сочинений Толстого.
   * * *
   С Юго-Западного фронта получили наконец долгожданные материалы о 99-й Краснознаменной стрелковой дивизии: статью ее командира полковника П. Опякина, репортаж "Новые победы дивизии", пачку фотографий особо отличившихся в боях красноармейцев, командиров, политработников.
   Дивизия эта еще перед войной считалась одною из лучших в Красной Армии. Не уронила она своей высокой репутации и в военное время -- с честью выдержала суровое испытание в боях за Перемышль.
   В этом городе были зимние квартиры 99-й. А когда началась война, полки ее находились в лагерях. Захватив Перемышль, немцы двинулись на Львовское шоссе, стремясь отрезать группировку советских войск, действовавшую северо-западнее. Полковник Опякин получил приказ: отбить Перемышль. На другой день, предприняв мощную контратаку, дивизия изгнала фашистов из города и заняла оборону по берегу реки Сан. Как ни старался враг сбить ее с этих позиций, успеха он не достиг. Дивизия оставила город лишь по приказу, когда этого неумолимо потребовала осложнившаяся обстановка на других участках фронта.
   **
   Много интересного содержится в статье командира 99-й. И не просто интересного, а и практически важного. Особенно в отношении тактики противника. Очень важны такие, например, наблюдения и выводы:
   "Ночью немцы не проявляют активности. У них даже заведено определенное расписание: в 10 часов вечера они заканчивают действия и отдыхают, с тем чтобы наутро вступить в бой с новыми силами. Может быть, им удавалось выдерживать это расписание в боях на Западе и Балканах. Здесь же их расписание срывается. Советская артиллерия нарушает их сон беспокоящим огнем, а стрелковые подразделения совершают частые ночные налеты на неприятеля. Недавно, во время одного из таких налетов, батальон старшего лейтенанта Валеулина разгромил штаб немецкой части".
   * * *
   В этом же номере опубликовано восьмое по счету сообщение о налетах немецкой авиации на Москву. Существовало два варианта таких сообщений: "попытка налета" (это означало, что вражеские самолеты были рассеяны на подступах к столице) или такие: "...в город на большой высоте прорвалось несколько одиночных самолетов... Несколько возникших небольших пожаров жилых зданий были быстро потушены..."
   Воздушные налеты противника на столицу совершались обычно в ночные часы. Пока лишь однажды -- 25 июля -- немцы пытались бомбить Москву в дневное время. Это был так называемый "звездный налет" -- вражеские бомбардировщики ринулись к Москве со всех сторон. За 20-30 километров от столицы они были атакованы нашими истребителями, понесли потери, сбросили свои бомбы где пришлось и повернули обратно.
   К воздушным тревогам и налетам мы уже как-то привыкли. Все меньше и меньше сотрудников редакции спускалось в бомбоубежище. И даже наш дотошный комендант смотрел теперь на это сквозь пальцы.
   **
   Обычно каждое сообщение о налетах немецкой авиации на Москву "Красная звезда" дополняла корреспондентским репортажем. А на этот раз под сообщением появилась обстоятельная статья подполковника П. Стефановского -- "Заметки о тактических приемах фашистской бомбардировочной авиации". Добыта она стараниями Саввы Дангулова.
   Выжимать ее он начал еще в ночь на 22 июля. Всю эту памятную ночь Дангулов провел на Центральном аэродроме, рядом со Стефановским, на его стартовом командном пункте (СКП). Видел, как подполковник управлял своей группой истребителей, слушал его команды. И сразу после отбоя воздушной тревоги завел речь о статье.
   -- Подождем, -- ответил Стефановский. -- Налеты будут повторяться. Присмотримся к ним хорошенько, тогда и выступим со статьей.
   И вот она напечатана. О чем в ней речь? О многом. О действиях немецких разведчиков перед массированным налетом. О типах боевых машин противника, летающих бомбить Москву, их скорости, их высотности. О его излюбленных маршрутах при подходе к столице. Не без юмора рассказывается о тактических приемах -- вражеских и наших -- в облачную погоду:
   "В том случае, если небо покрыто облаками, немецкие самолеты предпочитают лететь в Москву вне видимости земли и лишь при сбрасывании бомб выходят в так называемые "окна". А мы стараемся держать своих воздушных часовых ближе к таким "окнам". Как раз при попытке вломиться в "окно" уложил фашистского полковника капитан Титенков... Лазать в наши "окна", даже в поднебесье, становится все опасней..."
   Стефановский -- крупный авторитет в нашей авиации. Лично испытал в небе свыше 300 моделей самолетов. И в группе истребителей, над которой он принял командование с началом войны, тоже виднейшие летчики-испытатели. Появление в "Красной звезде" статьи такого автора было в своем роде событием. К его голосу не могли не прислушаться защитники московского неба.
   * * *
   На четвертой полосе скромно прилепился очерк Александра Полякова "В тылу врага. (Дневник корреспондента "Красной звезды")". В конце -- пометка: "Продолжение следует". Тогда мы, в том числе и сам автор, не знали еще, что продолжение растянется на двадцать номеров газеты; очерки шли в набор прямо из-под авторского пера. И, откровенно говоря, мы никак не предполагали, что они вызовут такой резонанс не только в армии и стране, а и за рубежом.
   Вспоминаю, что Евгений Петров, сотрудничавший тогда в Совинформбюро, почти каждый день передавал для иностранной прессы содержание очередного очерка Полякова. Вначале он делал это по публикациям в нашей газете, а потом стал приходить в редакцию за гранками и даже иногда составлял свои передачи по листкам оригинала, выхваченным прямо из рук автора. Дневники Полякова были изданы за рубежом на 14 языках. Печать союзных и нейтральных стран отзывалась о них так: "Сильная книга, неслыханные события"; "Одна из наиболее волнующих книг об этой войне, написанная очевидцем и явившая нам замечательную картину величия духа у наших русских союзников".
   Высокую оценку получили очерки Полякова и в нашей литературной периодике. "Литературная газета", например, в одной из передовиц характеризовала их автора как замечательного военного писателя.
   **
   Александр Поляков -- человек героической и трагической судьбы. Можно сказать, парень из песни "Комсомольцы двадцатого года". В свой срок пошел служить в армию, стал командиром артиллерийской батареи. Был влюблен в эту свою профессию. Но при одном несчастном случае на артполигоне его контузило, он был признан непригодным к военной службе и уволен из армии, как говорится, "под чистую". Пошел учиться в "Свердловку", окончил факультет журналистики, вместе с Михаилом Кольцовым принимал участие в полетах агитэскадрильи имени Горького. В 1938 году поступил в "Красную звезду" на скромную должность репортера. Для журналиста талант важнее должности, а талант Полякова проявился в полной мере уже на финской войне.
   Работая тогда вместе со мной в газете "Героический поход", Поляков проявил себя не только как боевой газетчик, но и как мужественный командир. В одном из батальонов 420-го стрелкового полка он заменил в бою погибшего комбата, лично повел роты в атаку и был награжден орденом Красного Знамени.
   **
   Выяснилось, что с момента исчезновения он все время находился в 24-й Железной Самаро-Ульяновской дважды Краснознаменной дивизии генерала К. Н. Галицкого. Той самой, которая в 1918 году послала Ленину широко известную телеграмму: "Дорогой Владимир Ильич! Взятие вашего города -- это ответ на вашу одну рану, а за вторую -- будет Самара!" Той, которой Ильич отвечал: "Взятие Симбирска -- моего родного города -- есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все жертвы. Ленин".
   26 июня передовые части этой дивизии столкнулись с 19-й танковой дивизией из армейской группы генерала Гота. Поляков оказался в 300 метрах от гаубичной батареи лейтенанта Попова. Свыше тридцати фашистских танков атаковали ее. Батарейцы повели огонь прямой наводкой. Поляков пробрался к ним. Насчитал перед огневой позицией батарей 18 уничтоженных танков. Спрашивает:
   -- Чья работа? Кто столько подбил?
   Командир батареи, не спуская глаз с недалекой опушки леса, ответил:
   -- Счет у нас общий...
   **
   Наша печать в ту пору отмечала, что очерки Полякова останутся историко-художественным документом целого этапа войны с гитлеровцами. Следует отметить, что это была первая документальная повесть о войне. Написана она была мастерски. Немногословно и точно донес Поляков суровую правду войны, четкими штрихами рисовал людей, товарищей по боям, красочно писал живые сценки, колоритные диалоги, точно подмечал детали фронтовой жизни и быта:
   "Ездовые забрались с передками в сторону от дороги, в густой осинник. Человека три охраняли, человек тридцать спали. Но как спали? В обнимку с лошадьми. Бойцы говорят, что это для большей боевой готовности: вскочил по тревоге -- и уже на коне, можно мчаться к орудиям. Некоторые откровенно признаются: с конем на земле спать теплее..."
   Или такой эпизод:
   "Дед походил на сказочного водяного, только что вылезшего из своего омута. С косматой непокрытой головы и с плеч свисали клочья мха и длинные водоросли. Насквозь мокрая полотняная рубаха и штаны плотно облегали его еще довольно крепкое тело. На лице, обросшем негустой окладистой бородкой, даже в ночной темноте выделялись живые с хитрецой глаза.
   Корпяк -- тоже мокрый до нитки, но и в этом виде не терял своего командирского облика.
   -- Где так вымокли?
   -- Пришлось в одном месте вести наблюдение из... пруда, -- ответил комиссар".
   Иные словечки, шутки были подслушаны в самые драматические моменты:
   "Каждый избрал себе дерево или куст... Одному лишь Вайниловичу нет дерева по его росту -- так высок этот самый длинный человек в нашей дивизии. Над ним шутят:
   -- Ты во время бомбежки становись во весь рост и замри -- сверху трудно будет отличить тебя от дерева. Сам -- сосна!"
   Очерки Полякова сыграли также в своем роде роль "науки побеждать" врага в условиях окружения. Они учили войска в труднейшей обстановке чувствовать себя не обреченными, беспомощными "окруженцами", а "боевой частью, действующей в тылу врага", как правильно сформулировал командир легендарной дивизии.
   Воинский и литературный подвиг Александра Полякова был отмечен вторым орденом Красного Знамени. И этот орден вручал ему опять-таки Михаил Иванович Калинин.
   **
   6 августа
   Напечатаны стихи Константина Симонова "Секрет победы". Это было уже второе его стихотворение на страницах "Красной звезды". Первое -- "Презрение к смерти" -- было опубликовано 24 июля. А вообще-то он появился в нашей газете, как я считал, с опозданием на месяц.
   Симонов работал с нами на Халхин-Голе. О нашей первой встрече и совместной работе в "Героической красноармейской" уже писалось -- и самим Симоновым, и мною. Тем не менее кое-что нужно, по-видимому, напомнить. Для прояснения последующего.
   Каждый день боев с японскими захватчиками рождал новых героев. Наша фронтовая газета рассказывала о них, используя все формы журналистики: информативные заметки и корреспонденции, очерки и статьи. Но многие подвиги халхингольцев прямо-таки просились в стихи, в поэмы. А писать их некому; в составе редакции не было ни одного поэта. Я и послал телеграмму в ПУР с просьбой прислать одного поэта.
   **
   Спустя несколько дней, в жаркое монгольское утро приподнялся полог юрты, в которой я работал и жил вдвоем с Владимиром Ставским. Вошел высокий, стройный парень в танкистском обмундировании, с чемоданчиком в руках. Поздоровался на гражданский манер и молча предъявил командировочное предписание ПУРа -- обычное по форме, но несколько таинственное по содержанию: "Интенданту 2-го ранга Константину Михайловичу Симонову предлагается отбыть в распоряжение редактора "Героической красноармейской" для выполнения возложенного на него особого задания".
   Тут же, однако, выяснилось, что Симонов никакой не танкист и не интендант, а поэт. Утром его вызвали в ПУР, а днем он уже сидел в вагоне транссибирского экспресса и мчался в Монголию. Не успел даже экипироваться в Москве. Сменил свой гражданский костюм на военную форму уже там, где размещались фронтовые тылы. Не нашлось по его росту общевойскового обмундирования, и его облачили в танкистское. А интендантское звание он получил по той же причине, что и некоторые другие писатели, о чем я уже рассказывал.
   **
   Как признался поэт впоследствии, такой моей категоричностью он был огорошен вторично. Не приходилось ему никогда писать стихи в номер, да еще шестьдесят или сколько там строк. И все же он это сделал. На второй день весь фронт узнал, что в редакции появился поэт.
   На Халхин-Голе Симонов сочинил походную песню, несколько частушек, но преимущественно он писал рассказы в стихах, посвященные фронтовикам, с подлинными фамилиями. В этом и состояло "особое задание", с которым его командировали к нам.
   Что же касается первого впечатления друг о друге, и Симонова и моего, оно быстро и незаметно для нас обоих переросло в дружбу -- долговечную, непоколебимую, никогда ничем не омраченную.
   * * *
   Продолжая разговор с Симоновым, я сказал, что он недельки две поработает в аппарате редакции, напишет стихи, а уж потом отправится на фронт. Но Симонов стал уговаривать меня разрешить ему выезд на фронт немедленно, сейчас же. Он должен выполнить поручение редактора фронтовой газеты, а также написать одну-две корреспонденции, обещанные "Известиям". Вот рассчитается с ними и тогда уже приступит к исполнению своей новой должности. Неужели я хочу, чтобы на него легло пятно?
   Знал он слабую струнку редактора!
   Словом, своего Симонов добился: согласие на немедленный отъезд получил. С одним обязательным условием: прислать нам с фронта стихи. И вот два стихотворения уже напечатаны. Первое -- "Презрение к смерти" -- было посвящено памяти артиллериста-наводчика Сергея Полякова; он отстреливался до последнего снаряда, подбил три танка, а в предсмертный свой час подпустил еще одну вражескую машину на 20 метров, уничтожил ее, но и сам погиб.
   Второе стихотворение -- "Секрет победы" -- о летчике-истребителе Николае Терехине, уничтожившем в одном бою три немецких бомбардировщика.
   Много героического, а вместе с тем и трагического повидал Симонов на Западном фронте в первый месяц войны: бесчисленные бомбежки немецкой авиацией наших войск, наших городов и сел; гибель наших бомбардировщиков, вынужденных порой летать на выполнение боевых заданий без прикрытия истребителей; отступление измотанной боями пехоты, не всегда достаточно организованное; толпы беженцев на дорогах, стариков, женщин и детей. Но особенно потрясла его душу уходившая из горящего города колонна слепых -- детей и взрослых...
   Об этом Симонов напишет и тоже опубликует в "Красной звезде" свое знаменитое стихотворение "Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...".
   **
   Неизгладимое впечатление оставила у него июльская поездка под Могилев, в 388-й полк 127-й стрелковой дивизии. Десятый день этот полк вел бои с фашистскими танками, но не отступил ни на шаг. Перед его окопами громоздились подбитые и сгоревшие вражеские машины. Симонов пересчитал их -- 39 единиц!
   Запомнилась Симонову беседа с командиром полка полковником Кутеповым, о которой в дневнике писателя есть такая запись:
   "Мы рассказали ему, что когда проезжали через мост, то не заметили там ни одной счетверенной установки и ни одной зенитки. Кутепов усмехнулся:
   -- Во-первых, если бы вы, проезжая через мост, сразу заметили пулеметы и зенитки, то это значило бы, что они плохо поставлены. А во-вторых... -- Тон, которым он сказал это "во-вторых", я, наверное, запомнил на всю жизнь. -- Во-вторых, они действительно там не стоят. Зачем нам этот мост?
   -- Как зачем? А если придется через него обратно?
   -- Не придется, -- сказал Кутепов. -- Мы так уж решили между собой: что бы там кругом ни было, кто бы там ни отступал, а мы стоим вот тут, у Могилева, и будем стоять, пока живы..."
   * * *
   Отзвук той беседы отчетливо прослушивается в стихотворениях Симонова, опубликованных в "Красной звезде". Тот же мотив, те же мысли и чувства, какие овладели их автором при посещении кутеповского полка:
   Был Николай Терехин
Одним из таких ребят,
Которым легче погибнуть,
Чем отступать назад...
   Учись, как нужно презирать
Опасности в бою.
И если надо -- умирать
За родину свою.
   И еще были здесь две строки, ставшие крылатыми:
   У храбрых есть только бессмертие,
Смерти у храбрых нет...
   **
   Да, на всю жизнь запомнил Константин Симонов те трудные июльские дни сорок первого года в 388-м полку и его мужественного командира Семена Федоровича Кутепова. Некоторые черты духовного облика этого замечательного героя Великой Отечественной войны, и что особенно важно -- героя ее первого, особенно тяжкого периода, нетрудно узнать в образе генерала Серпилина, главного героя столь полюбившейся нашему народу трилогии "Живые и мертвые".
   И видимо, должно было так случиться, что спустя почти сорок лет, осенью 1979 года, прах Константина Михайловича Симонова, согласно его завещанию, был развеян именно на том самом бранном поле под Могилевом, где бесстрашно сражался и лег полк вместе со своим командиром Кутеповым и где молодой в ту пору писатель дал себе и времени клятву писать правду и только правду об этой войне с фашистами, войне, которая принесла так много страданий нашему народу и которая завершилась его великой, на все века, победой.
   * * *
   Наши корреспонденты прислали с Юго-Западного фронта пачку документов, принадлежавших некоему барону Куно фон Ольдергаузену, немецкому помещику, владельцу трех имений. Здесь и почтительные донесения управляющего имениями -- о посевах, приплоде скота, откорме свиней. Здесь и личный дневник барона с разнообразными записями, сделанными во Франции, Венгрии, Румынии. Запись от 23 июня: "Выступил в поход". Надо понимать, что в этот день барон отправился в Советский Союз. А 30 июня он получил письмо от матери. Баронесса писала сыну:
   "Какие замечательные успехи в России! Вы молодцы! Вы теперь вступили в плодоносные края, где, может быть, не встретите никакого сопротивления".
   Все это легло в основу очередного выступления в "Красной звезде" Эренбурга с выразительным заголовком "Барон в поход собрался...".
   Илья Григорьевич прокомментировал эти документы так:
   "Барон думал, как его мамаша. Он ехал в автомобиле и прикидывал: здесь он выпустит своего гениального жеребца, здесь построит контору, здесь поселит батраков... Случилась небольшая заминка -- 25 июля автомобиль, в котором ехал барон Куно фон Ольдергаузен, был замечен советскими стрелками. Барона застрелили, как простого смертного... Владелец трех поместий искал советской земли. Что ж, он получил свой надел!"
   **
   7 августа
   Ночью был новый налет немецких бомбардировщиков на Москву. В сводке Совинформбюро указывается: "В ночь с 6 на 7 августа немецкие самолеты пытались совершить налет на Москву. Несколько эшелонов самолетов противника были рассеяны ночными истребителями и огнем зенитных батарей далеко от Москвы. Прорвавшиеся к городу одиночные самолеты сбросили зажигательные и фугасные бомбы. Возникшие пожары зданий быстро ликвидированы. Есть убитые и раненые. Военные объекты не пострадали.
   По неполным данным сбито 8 немецких самолетов. Наши потери -- один самолет. Летчик, протаранивший этим самолетом бомбардировщик противника, спасся на парашюте".
   0x01 graphic
   Виктор Талалихин. Лето 1941 года
  
   Налет ночной -- значит, и таран ночной. К этому времени было уже несколько сообщений о воздушных таранах. Вчера, например, у нас напечатан репортаж о подвиге капитана Лебединского. На него напали три "хейнкеля". Он принял вызов -- сам пошел в атаку и сбил одного. Но и его самолет получил повреждение. Была у Лебединского возможность спуститься на парашюте. Не спустился, потому что внизу -- войска противника. Решил, что лучше погибнуть, нежели оказаться в плену у фашистов. Вновь пошел в атаку, протаранил второго "хейнкеля". Третий отвалил прочь. А Лебединский "потянул" свой поврежденный самолет к линии фронта и благополучно пересек ее, приземлился в расположении наших войск...
   Да, таран становится почти обыденным явлением. Только не в ночное время. Этот ночной таран -- первый. Кто же совершил его? Стали разыскивать героя. Нашли на подмосковном аэродроме в 67-м истребительном полку. Привезли в редакцию.
   Вошел ко мне ясноглазый молодой человек. Тонкая и гибкая фигура; легкая, едва ли не мальчишеская походка. И еще, что отметил я про себя: он был спокоен. Совершенно спокоен! Ничто в его внешности и поведении не выдавало потрясения от пережитого минувшей ночью, когда он разрубил чуть ли не пополам немецкий бомбардировщик, отправив к праотцам экипаж -- летчика, штурмана, стрелка-радиста и бортмеханика.
   Браво вскинул руку к козырьку фуражки с голубым околышем. Доложил:
   -- Младший лейтенант Талалихин...
   **
   Усадив его в кресло, я спросил: давно ли он получил орден Красной Звезды, сверкавший на гимнастерке?
   -- В начале прошлого года, в Финляндии, -- ответил Талалихин.
   -- Что ж, теперь колите дырочку еще для одного ордена.
   Можно сказать, угадал! "Дырочек" потребовалось две: для ордена Ленина и для новой "Звезды". Только уже не темно-малиновой, а "Золотой Звезды" Героя Советского Союза.
   О событиях минувшей ночи Талалихин рассказывал так:
   -- Немецкий бомбардировщик был замечен на высоте четырех с половиною тысяч метров. Получил задание перехватить его. Вылетел. Догнал. Зашел в хвост, дал очередь и повредил ему правый мотор. Немец наутек. Я за ним. В погоне не заметил, как израсходовал все боеприпасы. Принимаю решение: таранить! Приблизился. Рубанул по фюзеляжу. Мой самолет тоже перевернулся. Приземлялся я на парашюте. На аэродром доставили колхозники...
   -- Ну а "крестника" своего видели?
   -- Видел. Специально ездил посмотреть. Среди обломков четыре трупа. Один из них -- подполковник, на груди железный крест и значок аса...
   Я уже хорошо знал, что истинные герои не словоохотливы. Летчики, пожалуй, в особенности. Мучились с ними наши корреспонденты. Все отделывались какими-то бесцветными словами и односложными фразами: "Ну, вылетели... Поразили цель... Уходили от зениток... Благополучно вернулись на базу..."
   **
   Почти так же было и с Талалихиным.
   Пригласил я Савву Дангулова.
   -- Вот, -- говорю, -- младший лейтенант ночью таранил немецкий бомбардировщик. Подготовьте в номер беседу с ним строк на сто.
   Дангулов увел Талалихина в комнату, где обычно работал Илья Эренбург. Ему все же удалось разговорить летчика. Беседа напечатана под заголовком "Как я протаранил немецкий самолет". В текст мы заверстали фотографию этого молодого, красивого парня. Отвозил его на аэродром наш фотокорреспондент Сергей Лоскутов. Там он сфотографировал Талалихина в кругу друзей. И этот снимок тоже поспел в номер.
   За пределами ста строк, напечатанных в газете, осталось немало интересного материала. Дангулов кое-что пересказал мне, а потом и записал свои размышления над тем, что услышал от Талалихина. Воспроизвожу здесь некоторые выдержки из этих записей:
   "Лимит беседы был определен точно -- сто строк. Всего сто!
   Я начал беседу издали... Талалихин поведал мне об отчем доме в Вольске, о цементном заводе, едва ли не старейшем в России, который дал жизнь городу, о Волге -- ее просторной и спокойной глади... При этом я вспомнил другого волжанина, которого слушал однажды, -- Чкалова. Но Чкалов был по натуре иным -- вихревой, неодолимый в своем порыве... Наверное, эти качества были и у Талалихина, но он их не выказывал -- в нем была стыдливость юноши. Да и говор его, как я заметил, был отличен от чкаловского -- верхневолжского. Всесильное "о" у Чкалова было очень заметно. Этот говорил по-иному.
   -- Детство кончилось с приездом в Москву?
   -- Да, когда приехал в Москву, мне было уже пятнадцать, а это, согласитесь, конец детства... -- Он задумался, в его красивые глаза втекла печаль. -- Волга была далеко, а детство еще дальше, -- он вздохнул -- ему было жаль, что так скоро отлетело детство. -- То, что разрешал Вольск, Москва не разрешала, Москва требовала ума и дела...
   Вот так-то: Москва требовала ума и дела, а следовательно, взрослости. Взрослость с ее умудрением, с ее заботами пришла рано.
   -- Финляндия... в двадцать один?
   -- Даже в двадцать... Всё говорил себе: вот это и есть испытание на прочность -- впервые увидел, что такое война: кровь, много крови... Летчики иногда зовут воздушный бой "сечей"... Да, именно "сеча", как в рукопашной... Рубка...
   -- Срубил ты ночью фашиста, Виктор?
   Он внимательно посмотрел на меня:
   -- Срубил...
   Когда расставались, я все пытался уточнить: "Сколько все-таки ему лет: двадцать два или двадцать три?" А потом решил: да важно ли это?
   Важнее иное: как стремительно следовали у него циклы жизни -- Волга, Москва, Финляндия, опять Москва, теперь -- фронтовая... И вот это мужание..."
   * * *
   ...Виктор Талалихин погиб в воздушном бою за Подольском 27 октября 1941 года...
   **
   9 августа
   Из сводок Совинформбюро исчезли невельское, новоржевское, житомирское и коростеньское направления. Упоминается еще белоцерковское, но мы-то знаем, что Белая Церковь уже сдана. Появились новые направления -- кексгольмское и эстонский участок фронта... С большой статьей "Опыт борьбы против фашистских танковых частей" выступил генерал-майор К. С. Москаленко. В те дни не было, пожалуй, более важной темы, чем эта. Пользуясь численным превосходством в живой силе и технике, особенно в танках, враг продолжал теснить наши войска.
   Статья Москаленко имеет свою предысторию. Ровно месяц назад, 9 июля, в "Красной звезде" была напечатана корреспонденция нашего спецкора по Юго-Западному фронту капитана Сергея Сапиго об отражении атаки танков артиллерийской батареей младшего лейтенанта Логвиненко.
   **
   В корреспонденции сообщалось:
   "Храбро сражались все бойцы и командиры батареи... Наводчик Панфиленок сумел уничтожить 17 танков. Наводчик Павлов был дважды ранен, но до конца боя не покинул своего орудия. Несколько раз раненный младший лейтенант Полищук продолжал командовать орудийными расчетами. В результате из 48 фашистских танков, участвовавших в бою, 42 были уничтожены, и только шести машинам удалось улизнуть".
   Помню, возникли у меня сомнения относительно 42 подбитых танков. Не ошиблась ли стенографистка, принимая эту корреспонденцию? Пытались проверить, но разыскать Сапиго не смогли. Не удалось также установить, в какое соединение входит эта батарея, где и когда одержала она такую блистательную победу в поединке с фашистскими танками?
   Посудили мы, порядили и в конце концов все-таки напечатали сообщение Сапиго. Поступили в данном случае так, как советовал в свое время Суворов Багратиону, усомнившемуся в точности донесения о потерях противника: "Они басурмане, чего их жалеть..."
   **
   Через некоторое время Сапиго опять связался с нами по телефону. Я решил хотя бы задним числом уточнить -- нет ли какой ошибки в напечатанной нами заметке о батарее Логвиненко. Автор заверил меня, что все правильно, назвал соединение, в состав которого входит батарея: это 1-я артиллерийская противотанковая бригада; командует ею генерал Москаленко.
   Москаленко? Фамилия показалась мне знакомой. Что-то я уже слышал или читал об этом командире весьма похвальное. Попросил Сапиго повторно съездить в бригаду, написать о ней пошире, а еще лучше прислать статью самого Москаленко о борьбе с вражескими танками.
   И вот статья у меня. Начал ее читать и тут только вспомнил, что генерал [92] Москаленко был в числе награжденных Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 июля. Проверил по публикации этого Указа в нашей газете. Так точно: К. С. Москаленко награжден орденом Ленина. Надо вспомнить то время, чтобы оценить значение этой награды. Значит, заслуженный, боевой генерал! Мы рады были напечатать его статью.
   **
   Лично же познакомиться с Москаленко мне довелось лишь в сентябре сорок второго года. Вместе с Константином Симоновым мы были у него на НП под Сталинградом. Он командовал там 1-й гвардейской армией. А с сорок четвертого года переменчивая военная судьба надолго свела меня с Кириллом Семеновичем в 38-й армии. Москаленко командовал ею, а я был назначен туда начальником политического отдела и, таким образом, получал возможность увидеть и оценить незаурядные боевые качества будущего маршала с близкого расстояния в дружной совместной работе при освобождении нашими войсками Правобережной Украины, Польши и Чехословакии, вплоть до вступления в Прагу.
   Тогда же я узнал от самого Москаленко и некоторые небезынтересные подробности о его действиях в самом начале Великой Отечественной войны.
   Командиром противотанковой бригады он стал несколько неожиданно.
   -- Готовили из меня танкиста, а пришлось делать совсем противоположное -- истреблять танки, -- рассказывал Кирилл Семенович.
   Правда, он еще в боях с белогвардейцами в годы гражданской войны командовал артиллерийским взводом. А в 1940 году под его командованием сокрушала доты на линии Маннергейма артиллерия легендарной 51-й Перекопской стрелковой дивизии. С той войны Москаленко вернулся с орденом Ленина и вскоре был аттестован на командира танковой бригады.
   Но в первой половине 1941 года началось формирование десяти артиллерийских противотанковых бригад. Москаленко назначили командиром одной из них. Размещалась она в областном украинском городе Луцке, в 80 километрах от государственной границы, где и застала Кирилла Семеновича Великая Отечественная война.
   На рассвете 22 июня раздался резкий звонок. Москаленко взял трубку и услышал голос командующего 5-й армией генерала М. И. Потапова:
   -- Война!
   В четыре часа тридцать минут Москаленко был уже в Киверских лагерях. Туда он предусмотрительно вывел бригаду за два дня до вторжения гитлеровцев на нашу землю.
   Еще несколько минут -- и полки были подняты по тревоге. Строились они под гул "юнкерсов", безнадежно искавших бригаду на прежнем месте.
   **
   В своей статье К. С. Москаленко точно обрисовал принципиальную схему немецкого танкового клина и рассказал, как его бригаде удалось его срезать.
   "В голове следовали углом вперед тяжелые танки, за ними -- легкие и средние, далее -- мотоциклисты с автоматами, пулеметами и минометами. Замыкался боевой порядок мотопехотой и артиллерией. Выгодность такого построения очевидна. Тяжелые танки своей мощной броней прикрывают весь боевой порядок и, двигаясь на замедленной скорости, прощупывают ударную силу противотанковой обороны. При встрече с малокалиберной артиллерией или при обстреле осколочными снарядами, которые не могут нанести вред тяжелой броне, головные танки атакуют оборону на высшей скорости, стремясь ее прорвать. Если же на них обрушиваются 76-мм бронебойные снаряды, пробивающие насквозь броню немецких тяжелых танков, то боевой порядок и тактика действий немедленно меняются..."
   Здесь не место углубляться в тактику противника. Для сегодняшнего да, пожалуй, и завтрашнего читателя гораздо больший интерес представляет, мне думается, тогдашняя оценка действий наших артиллеристов военными советами армии и фронта. Она зафиксирована уже на пятнадцатый день войны в представлении соединения к награде орденом Красного Знамени. Вот краткая выдержка из этого документа:
   "Там, где находились подразделения 1-й противотанковой бригады, танкам противника не удалось прорвать огневую противотанковую оборону... Своими героическими действиями бригада сдержала натиск противника и не дала возможности захвата немцами города Луцка к утру 25.6.41 г., как это значилось в приказе по 14-й бронетанковой дивизии противника... Бригада несла потери, личный состав не щадил своей жизни, но поставленную задачу выполнял..."
   **
   12 августа
   Предыдущий номер "Красной звезды" почти полностью был занят официальным материалом -- новыми указами о награждении военнослужащих, отличившихся в боях. Среди них, как всегда, много знакомых имен, о которых газета уже писала, и не однажды. С трудом удалось втиснуть на четвертую полосу продолжение очерка А. Полякова "В тылу врага". Для этого пришлось снять часть информации иностранного отдела, несмотря на бурные протесты Ерусалимского.
   Этот номер газеты тоже занят преимущественно тассовскими сообщениями. Самое объемистое из них -- отчет о Всеславянском митинге в Москве. Опять пришлось потеснить наших корреспондентов: на все про все им достались лишь две колонки. Здесь -- главным образом документы о зверствах фашистов. С каждым днем таких материалов все больше и больше. Один за другим поступают в редакцию акты, подписанные военврачами. В актах этих сообщается о гибели детей и женщин в результате обстрела немецкими самолетами толп беженцев на шоссе, о бомбардировке санитарных поездов, на которых "был отчетливо виден знак Красного Креста".
   **
   В статье Петра Павленко "Бешеные звери" -- выдержка из письма ефрейтора Грубера обер-ефрейтору Лейнцгинеру: "Как ты себе можешь представить, всех, кто нам мешает в пути, мы расстреливаем..."
   В газете воспроизводится рассказ красноармейца Васильева, вырвавшегося из немецкого плена. Четырех наших бойцов, захваченных в плен вместе с ним, гитлеровцы убили сразу же после допроса. Васильева тоже собирались расстрелять -- повели на окраину села, заставили копать себе могилу. Выручила пятерка советских истребителей, неожиданно появившаяся над оккупированным селом. Увидев их, палачи разбежались, а красноармеец, воспользовавшись этим, скрылся в недалеком лесу и затем выбрался к своим...
   **
   Принесли оттиск небольшой заметки под заголовком "Отомстить!". В текст заверстана фотокопия паспорта Екатерины Михайловны Михайловой, девушки-акушерки из деревни Большое Панкратове. На паспорте пятна крови. Тут же выдержка из протокола допроса пленного немца, признавшегося, что девушка была изнасилована и убита в его роте. Под этими обличительными документами несколько гневных строк:
   "Вот история Екатерины Михайловны Михайловой, русской девушки, которой было от роду восемнадцать лет. Эту историю должны узнать все люди нашей страны... Страшные, подлые существа. Они ее обесчестили и убили -- нашу дочь, сестру... Есть чувства, для которых нет слов. Да и слова здесь не нужны -- пули. Отомстим за товарища Михайлову! Отомстим за все!"
   **
   14 августа
   Начали печатать цикл статей начальника танкового отдела редакции Петра Илларионовича Коломейцева. С этим автором редакция связывала большие надежды. Почему?
   Не только потому, что Коломейцев досконально знал тактико-технические данные и способы боевого применения своего рода войск, игравшего такую видную роль в развернувшихся сражениях. И даже не потому, что к этому добавлялась основательная подготовка общевойскового командира. Коломейцев выделялся еще особым, я бы сказал -- глубоко аналитическим складом ума. О том свидетельствовал сам приход его в "Красную звезду", далеко не обычный.
   В разгар гражданской войны в Испании наша газета, естественно, публиковала немало материалов о тех сложных и грозных событиях, предвещавших схватку с фашизмом в мировом масштабе. Материалы эти стекались в редакцию со всего света и из самых разных источников. Но никто, конечно, не рассчитывал получить капитальный обзор боевых действий в Испании из небольшого в то время украинского городка Проскурова, от какого-то безвестного капитана П. Коломейцева.
   Редакция заинтересовалась автором. Он оказался командиром танкового батальона. Сам в Испании не был. Никакими особыми источниками о происходивших там событиях не располагал. Пользовался только доступными всем газетными и журнальными публикациями, но сумел глубоко осмыслить общеизвестные факты, профессионально оценить их и высказать по ним свои далеко не ординарные соображения.
   Обзор напечатали. Затем последовали другая, третья не менее интересные статьи того же автора, после чего Коломейцев и был переведен в "Красную звезду".
   Талант Коломейцева как военного журналиста с особой силой проявился в годы Великой Отечественной войны. Уже в самом ее начале Коломейцеву было сказано:
   -- У нас есть кому писать корреспонденции. Очерки -- тоже. С этим мы как-нибудь справимся. Перед вами же ставится иная задача: поездите по фронтам, пообщайтесь с боевыми офицерами и генералами, вникните в работу штабов, внимательно присмотритесь к тактике противника, к опыту наших войск и напишите статьи на самые животрепещущие темы. А таких тем много.
   **
   Сказать откровенно, эта мысль была навеяна одной из бесед с Георгием Константиновичем Жуковым. Однажды он, не знаю даже почему, горячо стал убеждать меня, редактора, какими широкими возможностями, какими преимуществами располагает в этом отношении газета:
   -- Нельзя рассчитывать, что наши операторы или другие штабные офицеры, перегруженные повседневными заботами по управлению войсками, смогут быстро "переварить" все новое, что выявляется на поле боя, обобщить эти новинки и сделать достоянием каждого бойца и командира. А вот "Красная звезда" может здесь многое сделать...
   **
   Вспоминаю также аналогичные высказывания командующего артиллерией Красной Армии Н. Н. Воронова.
   -- Когда мои офицеры, -- как-то объяснил он мне, -- бывая в действующей армии, подмечают что-то новое или какие-то недостатки, они сначала обсуждают их между собой, потом докладывают свои выводы и предложения "по команде". Начинаются новые обсуждения... Это неплохо. Но сколько уходит времени! И мне сплошь да рядом случается принимать решения по этим предложениям уже тогда, когда обстановка существенно изменилась. Военным журналистам проще: передал в редакцию материал, на второй день он опубликован и его уже читают на фронте...
   Я, конечно, согласился с Николаем Николаевичем. К тому времени нас окончательно убедили в этом выступления Коломейцева. Более месяца пробыл Петр Илларионович на Центральном и Брянском фронтах. Писать не спешил. Да и мы не торопили его -- набрались терпения. По крупицам, по зернышку накапливал он интересный материал. Накопил немало. А когда вернулся в редакцию, рассказал много важного и любопытного.
   **
   Особенно запомнился его рассказ о так называемых "психических" атаках немецких автоматчиков.
   -- В основе тактики немецкой пехоты, -- говорил он, -- лежит огонь и движение, причем пехота всегда стремится завершить бой с помощью огня, не прибегая к рукопашной схватке. И днем и ночью немцы с дальних расстояний открывают бешеный огонь из автоматов. Двигаясь по дороге, они строчат из автоматов по кустарникам, по пшеничному или ржаному полю, а то и просто в воздух. Немцы исходят из таких соображений: путь пехоте проложат танки, а ей придется лишь очищать захваченную местность, расстреливая из автоматов деморализованного неприятеля. Так они и воевали на Западе. Но на нашем фронте получилось иное. Части Красной Армии отрезают пехоту от танков, и она вынуждена действовать лицом к лицу с советскими стрелками...
   На Западе немцы часто делали ставку на "психические" атаки. А что получилось на советско-германском фронте, хорошо известно.
   **
   Коломейцев был свидетелем такого эпизода. Прибыл он в батальон капитана Богдарина, державшего переправу на реке. Как раз в тот день, когда там разгорелся жаркий бой. Противник не раз пытался захватить переправу, но все его атаки были отбиты. Вот и в этой очередной атаке появились три грузовика с пехотой. Из кузовов машин выскочили солдаты.
   Построившись в шеренгу, локоть к локтю, они тут же, выставив вперед автоматы, открыли огонь, пытаясь продвинуться вперед. Весь этот спектакль проходил на глазах наших пулеметчиков, и те, естественно, пустили в ход свое оружие. Шеренга немцев быстро поредела, и они повернули назад. Вскоре из леса примчалось еще шесть машин с пехотой. Вражеские солдаты двигались вперед в таком же плотном построении, стреляя на ходу "с бедра". И эта атака была отбита. Так что, как говорили наши бойцы, "психическая" не прошла...
   **
   Стоит также привести рассказ Коломейцева о так называемых кочующих минометах.
   -- Минометный огонь, -- объяснял Коломейцев, -- у немцев используется широко. В течение нескольких дней я наблюдал за действием минометной группы противника. В первое время казалось, что на фронте действует огромное количество минометов. Вот разрывы мин видны на участке одной из рот, спустя полчаса минный шквал уже бушует в другом месте. Затем следует пауза, и минометный огонь вспыхнул на третьем участке. Присмотрелись мы внимательно и поняли, что стреляют всего лишь одна или две группы минометов, но они кочуют по фронту с одной позиции на другую. Делается это не только в целях маскировки, а главным образом для того, чтобы создать впечатление массовости огня.
   **
   Рассказал также Петр Илларионович о том, какую тактику применяют артиллеристы, чтобы накрыть эти кочующие минометы... Словом, было о чем написать. Коломейцев сразу же уселся за статьи. И вот сегодня на страницах газеты под рубрикой "Заметки о тактике врага" появилась его первая статья "Слабые стороны фашистской пехоты". За ней будут напечатаны "Некоторые приемы немецкой артиллерии", "Как ликвидировать танковый прорыв" и другие.
   Статьям этим было несколько тесновато в рамках определенной для них рубрики. Они не только раскрывали тактические приемы врага, но одновременно на конкретных примерах показывали, что и как противопоставляли вражеской тактике наши командиры. Эти публикации "Красной звезды" получали широкий отклик. Их перепечатывали фронтовые и армейские газеты. Они обсуждались в войсках. И порой их даже называли "школой боевого опыта", хотя автор скромно именовал их только заметками...
   Словом, относительно долгое молчание Коломейцева полностью окупилось.
   * * *
   В несколько необычной роли выступает Илья Эренбург. Он проделал кропотливую работу: выбрал из сообщений Информбюро, репортажей наших корреспондентов и других источников названия разгромленных и уничтоженных дивизий и полков вермахта на Западном и Юго-Западном фронтах. Эти выборки, сведенные в таблицу, производят внушительное впечатление. Мы их опубликовали под заголовком "Мертвые дивизии".
   Комментариев к такой таблице вроде бы и не требовалось. Но Эренбург все же сопроводил ее несколькими едкими строками:
   "Это далеко не полный список -- в него не вошли многие дивизии, уничтоженные на севере, на северо-западном направлении и в Бессарабии. Да и не все воинские части Гитлера, разгромленные на западном и юго-западном направлениях, перечислены мною: хоронят гитлеровцев, даже СС, не в фамильных склепах с обозначением части, а в безымянных могилах. Легко сосчитать живых фельдмаршалов, труднее сосчитать убитых немецких солдат -- не хватит у Гитлера писцов для этой переписи.
   Припадочный ефрейтор Гитлер вопит: "Я двину в бой новые дивизии!"
   **

0x01 graphic

   А.С. Пушкин. Художник Ге Николай Николаевич
   Что же, мы можем вспомнить стихи Пушкина:
   Так высылайте ж нам, витии,
Своих озлобленных сынов.
Есть место им в полях России
Среди нечуждых им гробов".
   **
   15 августа
   В газете напечатан разнообразный материал почти со всех фронтов Отечественной войны.
   Получен репортаж "По приказу Главкома". Наши спецкоры сообщают, что главнокомандующий войсками западного направления маршал С. К. Тимошенко вызвал к себе капитанов Лосовского и Картавенко, подвел их к карте и показал рукой:
   -- Здесь нужны снаряды. Неприятель бомбит дороги, обстреливает их из дальнобойной артиллерии. Но снаряды надо подвезти...
   Сквозь густой огонь, потеряв в пути несколько зажженных немцами машин, офицеры привели колонну грузовиков с боеприпасами в самые кризисные минуты боя и этим помогли выиграть бой. Главком высоко оценил подвиг Лосовского и Картавенко и тут же наградил их орденами Красного Знамени.
   Напечатана также статья капитана Е. Мишука с юго-западного направления о ночных атаках его батальона. А остальной репортаж из района боев обозначен пресловутыми буквами и знаками "Щ", "N" и т. п. Никак нельзя было привыкнуть к этим условным обозначениям. Но ничего не поделаешь, они, эти буквы и номера, прочно обосновались на газетных полосах.
   * * *
   "Гвоздем" номера является, несомненно, статья генерал-лейтенанта, будущего маршала А. И. Еременко "Месяц упорных боев под Смоленском". Она даже объемом подавляет все остальное -- заняла в газете полполосы. Хотя главное, разумеется, не в объеме. Главное -- в злободневности темы.
   Только вчера Совинформбюро сообщало: "Несколько дней тому назад наши войска оставили город Смоленск". Сообщение, конечно, запоздалое. Из Смоленска наши войска ушли не вчера. Немцам удалось еще 15 июля захватить там железнодорожный мост через Днепр, а на второй день овладеть городом. С потерей такой серьезной водной преграды, как Днепр, и такого важного стратегического пункта, как Смоленск, резко возрастала угроза прорыва немецко-фашистских войск к Москве. Поэтому делалось все, чтобы вернуть Смоленск и задержать гитлеровцев на днепровских рубежах. В частности, 27 июля предпринимался довольно мощный контрудар силами 16-й армии. В результате был захвачен смоленский вокзал. Но ненадолго.
   Маршал Василевский потом напишет: "Смоленское сражение продолжалось два месяца и включало в себя целую серию ожесточенных операций, проходивших с переменным успехом для обеих сторон..."
   **
   А в ту пору, понятно, никто из нас не мог знать, сколько оно продлится и чем будет завершено. Однако миновал месяц, и уже стало ясно, что это одно из самых больших сражений начального периода войны. Впервые здесь удалось остановить немецкое наступление на сплошном и относительно широком фронте.
   Естественным было наше стремление рассказать об этом сражении. Тем более что берлинская печать подняла трезвон, будто оно уже выиграно Гитлером.
   Мы связались с нашим корреспондентом по Западному фронту Зигмундом Хиреном и поручили написать статью о Смоленской битве. Да как можно быстрее!
   Опытный газетчик встретился с генералом А. И. Еременко и попросил его выступить в газете с такой статьей. Андрей Иванович согласился. Незамедлительно поручил операторам и разведчикам выбрать из оперативных и разведывательных сводок все, что касается боев за Смоленск, подготовить данные о потерях с той и другой стороны, трофейные документы, протоколы допроса пленных. При участии Хирена вся эта кропотливая работа была проделана очень быстро. Еременко писал статью урывками в течение двух дней. 14 августа она поступила в редакцию, а 15-го появилась в газете.
   "Тридцать суток длятся бои на смоленском и невельском направлениях, -- писал генерал. -- Они свидетельствуют о решающих переменах в положении воюющих сторон... Немцы целый месяц вели наступление, бросаясь с одного участка на другой, и нередко вынуждены были, понеся большие потери, переходить к обороне под ударами частей Красной Армии... Уже это одно показывает, что расчеты фашистов на молниеносную войну потерпели крах, что у немцев иссякает наступательный порыв. Заранее заготовленные догмы войны против Советского Союза пришли в явную негодность".
   Автор приводит характерную выдержку из приказа немецкого командования: "2-я танковая группа без остановки продвигается в район Смоленска и путем уничтожения русских войск, действующих по эту сторону Днепра, откроет путь в Москву... Решающее значение будет иметь наступление с полным введением в действие моторов. Невзирая на угрозы с флангов, без передышки и отдыха, в дневных и ночных боях продвигаться, насколько позволит запас горючего".
   Но не тут-то было. Все эти "заранее заготовленные догмы" действительно полетели вверх тормашками. Андрей Иванович назвал цифры немецких потерь в танках, самолетах, людях. Рассказал о вынужденных изменениях в тактике противника, о заметных переменах в настроении фашистских солдат и офицеров. Вот, например, одно из донесений командира вражеского батальона: "За последние четыре дня положение стало напряженным. Необходимо пополнение. Сообщаю о потерях в эти дни... Боеспособность -- трагическая... Эта напряженная обстановка привела к тому, что батальон можно заставить идти в наступление только принудительно, силой оружия..."
   Андрей Иванович отмечает стойкость и мужество советских воинов, сражающихся под Смоленском: "Раненые не уходят с поля боя и, цепко держа в своих руках оружие, до последней капли крови бьются с фашистами..."
   **
   "Среди наших командиров, -- продолжает Андрей Иванович, -- мне довелось встретить сыновей героев гражданской войны. Они не уступают отцам в героизме. На одной батарее, громившей немцев прямой наводкой, [100] я встретил капитана -- сына легендарного Чапаева. На этом же участке фронта я видел сына Пархоменко -- старшего лейтенанта, который храбростью напомнил отца. Изумительный пример подлинного героизма и преданности Родине показал в боях под Витебском командир батареи Яков Джугашвили. В ожесточенном бою он до последнего снаряда не оставлял своего боевого поста..."
   **
   Перечитывая эту статью теперь, вижу, что совершенно преждевременно было в ту пору утверждать, будто "у немцев иссякает наступательный порыв". Если бы это произошло в августе, не оказались бы они в ноябре в московских пригородах. И о "решающих переменах в положении воюющих сторон" говорить было рано. Ведь в том же номере газеты публиковалось сообщение о захвате врагом Кировограда и Первомайска. А утром я узнал в Генштабе и другие печальные новости: сданы Гомель и Кривой Рог, враг приближался к Херсону и Новгороду...
   Но преждевременные оптимистические прогнозы появлялись не только на страницах нашей газеты, а и в официальных документах первого полугодия войны. Конечно, с вышки времени легче судить, что было правильно, а что -- нет. Но тогда... Понятно, что это и нас, редакторов, подстегивало к излишне оптимистическим оценкам положения на фронте.
   Но, чтобы справедливо оценить выступление генерала Еременко, надо сказать, что он не преуменьшал опасности, звал к напряжению всех сил в борьбе с врагом. "Немцы упорствуют, напрягают все свои силы, снова подбрасывают резервы... Упорные бои не прекращаются... По-прежнему идет яростная борьба за каждую пядь советской земли..."
   Такова была концовка статьи "Месяц упорных боев под Смоленском". Главное же, самое важное в этой статье -- мысль о провале расчетов Гитлера на молниеносную войну. Следует напомнить о резонансе, вызванном этой статьей, не только у нас в стране, но и в союзных с нами и нейтральных странах. Там ее перепечатали многие влиятельные газеты, передавали по радио. У миллионов наших зарубежных друзей она укрепила веру в силу Советского государства и Красной Армии, в нашу способность отстоять Родину.
   Еременко мне говорил, что ему звонил Сталин и одобрительно отозвался о его выступлении в "Красной звезде".
   * * *
   В газете за 15 августа была и другая публикация, которая не могла не обратить на себя внимания читателей, -- большой трехколонный снимок. На полянке, у самолетов, замаскированных еловыми ветками, полукругом расположилась большая группа молодых парней в пилотках. Кто сидя, кто полулежа, а кто и стоя "окружили" грузного, широкоплечего человека в берете, хорошо знакомого всему миру. Он сидит в центре этой группы, по-восточному поджав под себя ноги, с записной книжкой в руках. Под снимком подпись: "Председатель Всеславянского митинга в г. Москве А. Н. Толстой беседует с бойцами и командирами N-й авиачасти".
   У этого снимка и краткого репортажа о встрече писателя с летчиками -- своя предыстория.
   Накануне Алексей Толстой был в редакции. Как обычно, за чашкою чая шел разговор о наиболее значительных событиях дня. Алексей Николаевич рассказал мне о только что закончившемся Всеславянском митинге, где он председательствовал. Я же объяснил ему обстановку на фронтах и, в частности, рассказал об успехах и неудачах нашей авиации. Коснулись воздушных таранов. Толстой преклонялся перед мужеством и самопожертвованием наших летчиков, отваживающихся таранить противника, восхищался не только "соколиной их удалью", а и профессиональным искусством.
   -- Ведь этому делу их не учили, -- говорил он. -- Героизм героизмом, но какие нужны точность, расчет, выдержка! Как это получается?
   -- Знаете что, -- сказал я, -- как раз перед вашим приходом мне сообщили о летчике из подмосковного истребительного полка Викторе Киселеве. Он вчера таранил немецкий бомбардировщик. Если хотите, мы вас отвезем в полк. Здесь -- недалеко. Там и узнаете, как все это происходит. И, может быть, напишете. А при встрече с летчиками заодно расскажете им о Всеславянском митинге.
   **
   19 августа
   Различные передовицы печатались в "Красной звезде" в военное время: и общеполитические, и сугубо военные, и даже на такие узкие, чисто тактического характера темы: "Ни шагу без разведки", "Оборона населенного пункта" и т. п. Но ни разу не было, чтобы передовая посвящалась одному какому-то человеку. Первая такая передовица появилась 19 августа. Называется она: "Герой Советского Союза заместитель политрука Мери".
   В районе станции Дно располагался штаб 22-го стрелкового корпуса. К штабу прорвались фашисты и наткнулись здесь на радиороту 415-го отдельного батальона связи. В роте в тот миг старшим и по званию, и по должности оказался заместитель политрука Арнольд Мери. Он и взял на себя командование. Фашисты пошли в атаку при поддержке минометного огня. Осколком мины ранило Мери, но он продолжал руководить боем и сам вел пулеметный огонь. Пал в бою второй номер его расчета. Замполитрука стал управляться с пулеметом один. Его еще раз ранило. Обливаясь кровью, он не сбавил огня, не оставил свою роту. С поля боя Мери увели после третьего ранения, когда подоспела уже подмога. Немцы были отброшены, штаб корпуса спасен.
   Я не сразу вспомнил, кто писал передовицу о Мери. Но, перечитав ее через много лет, определил автора безошибочно. У каждого из наших литературных секретарей, которые писали передовицы, были свой стиль, свой язык. У Морана, как уже отмечалось выше, преобладало эмоциональное начало. У Кривицкого -- яркопублицистическое. У Вистинецкого передовые были посуше, отличались деловитостью. Передовица о Мери принадлежала его перу.
   **
   У нас сложилась определенная система работы над передовицами.
   Предварительно редактор обсуждал с автором содержание будущей статьи, основную ее направленность. Затем автор разрабатывал тему в деталях, формулировал уже обговоренные мысли, дополняя и углубляя их. Потом начиналось редактирование подготовленного текста. На этом этапе бывало по-разному. В одних случаях если и возникали какие-то заминки, то ненадолго. В других -- вносились в текст существенные поправки. А порой приходилось и переписывать статью заново или почти заново, конечно, работали, обычно, вместе с автором, "артельным способом", как подшучивали редакционные острословы.
   **
   Наша тогдашняя работа над передовыми нашла свое отражение даже на страницах воспоминаний сотрудников "Красной звезды" военного времени.
   "...Я писал очередную статью в номер, -- рассказывает Александр Кривицкий. -- Закончил ее поздно ночью. Поставил точку и, вернувшись к первой страничке, написал заглавие "Не Москва ль за нами...". Редактор, дивизионный комиссар Ортенберг-Вадимов, уже несколько раз нетерпеливо звонил, и я направился к нему. Коридоры редакции были странно пустынны.
   Редактор хмурился, но прочитал передовую так быстро, что я не успел даже переступить с ноги на ногу. Мне всегда казалось, что он не читает рукописи, а перелистывает их. Но это не так. Мы долго правили передовую по "адской" системе -- читая ее вслух. На заголовке редактор долго не задерживался. Он зачеркнул его и написал: "Во что бы то ни стало!" Это сказано куда лучше, чем раньше, -- точно, энергично. Речь шла о необходимости во что бы то ни стало выстоять, выиграть время, задержать наступление немцев в Подмосковье".
   **
   Иногда авторами передовиц были писатели. Чаще других -- Петр Павленко. А вот Эренбурга привлечь не удалось. Единственная такая попытка не увенчалась успехом. Было это, помнится, осенью сорок первого года, когда почти все работники редакции выехали на фронт. Получилось так, что некому было написать передовую в очередной номер газеты. Попросил я сделать это Илью Григорьевича. Он согласился безоговорочно и через час принес статью. А о том, что произошло дальше, рассказал сам писатель в своих мемуарах.
   Редактор прочитал его передовую, рассмеялся и сказал:
   -- Илья Григорьевич! Передовая -- статья редакционная, безымянная. А всякий, кто прочитает вашу передовую, сразу же скажет: это ведь Эренбург писал!
   Словом, как свидетельствует Эренбург, редактор поставил под статьей его имя и фамилию и сказал, чтобы ее переместили на третью полосу.
   Больше Илье Григорьевичу писать передовые не поручалось...
   **
   Что касается стиля и содержания наших передовиц, то я должен высказать некоторые свои замечания. Естественным было наше стремление, чтобы передовицы отражали мнение высшего военного руководства, чьим органом и являлась "Красная звезда". В войсках, считали мы, их и должны воспринимать не как взгляд, суждение кого-либо из сотрудников редакции, а как точку зрения именно руководства армии -- Ставки, наркома обороны...
   Не хочу преувеличивать, но не погрешу против истины, если скажу, что передовые "Красной звезды" действительно читались в действующей армии и в тылу. Объяснялось это, кроме всего, и тем, что в них освещалось положение на фронтах, что далеко не всегда читатель мог найти в других материалах. Газета не уклонялась от самых злободневных, самых острых вопросов, созревавших в огне боев и требовавших откровенного ответа. Их прежде всего и давали передовицы.
   **
   Такой была передовая, посвященная подвигу Мери. До беседы с Вистинецким я побывал в Генштабе, узнал, что наши войска оставили Кривой Рог, Никополь, Кингисепп. Хорошо известно, что на любой войне города и села оставляются по-разному. Одни по приказу. Другие под давлением превосходящих сил противника. А случалось, что иная часть, иное подразделение отступали и вопреки приказу. В те дни сказать правду о существовании трусов и предателей было гораздо труднее, чем умолчать о них. Но уходить от этой горькой правды было нельзя. О том и состоялся у меня обстоятельный разговор с Вистинецким, прежде чем он засел за передовую. И в конечном счете в полный голос сказали то, что обязаны были сказать: о доблести и трусости, о стойкости и панике, о мужестве и шкурничестве. Подвиг Мери был поставлен в пример всем. Так должен вести себя каждый воин в критические минуты.
   Между прочим, эта передовая -- еще одно доказательство того, что не всегда газетный номер живет только один день. О ней я вспомнил спустя почти четверть века, когда я готовил для Политиздата сборник очерков "Во имя Родины" -- о национальных героях всех республик нашей страны. Переговорил я тогда с секретарем ЦК партии Эстонии, рассказал о замысле книги, спросил о Мери. Ответ последовал незамедлительный: подвиг Мери хорошо известен в республике, этот человек -- гордость Эстонии, он вполне достоин представлять ее в будущей книге.
   Тогда же я узнал о последующей судьбе Арнольда Мери: войну он закончил помощником начальника политотдела корпуса по комсомольской работе, после войны был избран секретарем ЦК комсомола Эстонии, затем его выдвинули на пост заместителя министра просвещения республики. Продолжает трудиться и теперь, он председатель Эстонского общества дружбы и культурных связей с зарубежными странами.
   В книге упоминается та передовая. Так продолжалась ее жизнь и после войны...
   **
   21 августа
   Обычно стенографистка, принимавшая по телефону сообщения наших корреспондентов, относила расшифрованную стенограмму батальонному комиссару Анохину -- начальнику корсети. Но на этот раз субординация была нарушена. Минуя все промежуточные должностные ступени, стенографистка примчалась прямо ко мне.
   -- Прочитайте, что они передали!
   -- Кто?
   -- Шуэр и Сапиго.
   Это наши корреспонденты по Юго-Западному фронту -- дружная, хорошо сработавшаяся пара. Материалы их всегда интересны. Но об этом репортаже мало сказать, что он интересен. Он удивителен!
   **
   Я попросил выяснить: продолжается ли осада дота, держится ли его гарнизон? На выяснение этого ушло еще двое суток. Комиссар пулеметного батальона старший политрук Сафонов сообщил нашим корреспондентам следующее:
   "На другой день после вашего разговора с лейтенантом Ветровым группа смельчаков вызвалась поднести через вражескую линию продовольствие осажденному гарнизону. Эта трудная задача благодаря храбрости бойцов была выполнена удачно. Гарнизон получил продукты. Оставался он в окружении десять дней, вплоть до того момента, когда подразделения полевых частей, взаимодействуя с гарнизоном дота, оттеснили немцев. Теперь положение восстановлено. Немцы отброшены от дота. Героический гарнизон с честью нес свою вахту в окружении и теперь остается на своем посту. Настроение людей прекрасное. Перенесенное испытание еще больше закалило и сдружило их. Комендант дота лейтенант Ветров подал заявление о приеме в ВКП(б)".
   С этим дополнительным сообщением и появилось в газете далеко не обычное интервью. Я попросил Шуэра и Сапиго не терять лейтенанта Ветрова из виду, при первой возможности написать о нем и его боевых товарищах очерк. Это задание осталось невыполненным. Оба корреспондента погибли.
   Именами Саши Шуэра и Сережи Сапиго открывается горестный список безвозвратных боевых потерь в коллективе "Красной звезды".
   * * *
   Не сразу мы об этом узнали. 27 августа Шуэр и Сапиго передали из Киева еще одну корреспонденцию -- "Поражение 132-й немецкой пехотной дивизии". Она была последней. Связь с ними оборвалась. Наши тревожные запросы об их судьбе оказались безрезультатными. А потом и запрашивать стало некого: и войска и штаб фронта попали в окружение. Вместе с ними очутились во вражеском кольце и спецкоры "Красной звезды". Живы ли они? Пробиваются ли из окружения? Ответа на эти вопросы не было, но надежда не покидала нас. Хотелось верить, что будет так же, как с Александром Поляковым: нет-нет да и появятся.
   Однако появились далеко не все.
   **
   Александр Шуэр был у нас общим любимцем и по своим профессиональным качествам занимал в коллективе "Красной звезды", можно сказать, особое место. У него было великолепное перо. Когда в газете появлялся материал, подписанный Шуэром или его псевдонимом "П. Огин", мы радовались. И уверен, что вместе с нами также радовались читатели газеты. Чувствовалось, что в талантливом газетчике вызревает талантливый писатель.
   Было у Шуэра и еще одно качество, определявшее симпатии к нему всех, кто его знал; это был необыкновенно обаятельный человек -- ровный в отношениях с каждым, доброжелательный, открытый. О нем шла молва: "Вот человек, у которого слово никогда не расходится с делом..."
   Он и сейчас как живой стоит перед моими глазами в сорочке лилейной белизны, с чуть расстегнутым воротом или в солдатской форме, стройный, подтянутый, буквально осиянный своей несравненной улыбкой, в которой и полная мера радости, и свойственная ему застенчивость.
   Говорят, что образ жизни человека является точным его портретом. Очевидно, не только образ жизни, но в каких-то случаях и смерть тоже. Саша Шуэр погиб в бою, борясь до последнего дыхания, пробиваясь из окружения вместе с небольшим отрядом красноармейцев и командиров. Прошли с боями Дарницкий лес, вырвались километров на пятьдесят в сторону фронта. Еще рывок -- и там свои. В последнюю минуту его сразила вражеская пуля.
   **
   Другой наш корреспондент Борис Абрамов, находившийся рядом с Шуэром, рассказывал нам:
   -- Было нас восемьдесят человек. Подошли к селу Барышевка. Издали увидели фермы железнодорожного моста, по которому можно было переправиться на противоположный берег, где еще держали оборону наши войска, избежавшие окружения. Гитлеровцы, засевшие на окраине села, встретили нас огнем из пулеметов. Обойти село нельзя -- кругом болота. Выход один -- прорываться с боем через село. Около одиннадцати часов дня мы пошли в атаку. Впереди с наганом в руке побежал Саша, и все мы кинулись за ним. Забросали гранатами дома, где засели гитлеровцы. Они не выдержали, разбежались кто куда. Мы расстреливали их из трофейных автоматов и отечественных винтовок, расчищая себе путь к переправе. Уже миновав село, нарвались на засаду -- нас обстреляли справа и слева. Пришлось залечь в болоте, прямо в грязь. Но как быть дальше? Решение принял Шуэр.
   -- Товарищи, наше спасение только там, за мостом. Вперед, товарищи!..
   С этими словами он поднялся первым, мы последовали за ним. Немцы усилили огонь, но мы не останавливались. Под нашим отчаянным натиском немцы снова разбежались. Мы уже торжествовали -- мост был в нескольких метрах. Вдруг выскакивает откуда-то вражеский автоматчик и пускает навстречу нам длинную очередь. Саша пошатнулся, схватился рукой за живот и со стоном повалился на правый бок. Когда я подбежал к нему, глаза его закрылись:
   -- Конец, Борис.
   Это были его последние слова...
   Навеки остался наш добрый товарищ под Барышевкой. И нет даже могильного холмика над его останками. Последний свой долг мы отдали ему в некрологе, опубликованном в "Красной звезде". А некоторое время спустя в нашей же газете был напечатан Указ Президиума Верховного Совета СССР о посмертном награждении Александра Шуэра орденом Ленина.
   **
   Не вернулся в редакцию и Сергей Сапиго, капитан по званию, артиллерист по образованию, молодой военный журналист по профессии. Он отличился еще в финскую войну: заменил в критическую минуту погибшего командира батальона, взял на себя управление боем, выиграл его и был награжден орденом Красной Звезды. Уже тогда он работал в паре с Шуэром, которого считал не только своим наставником, но и другом.
   При выходе из киевского окружения Сапиго был тяжело ранен. Попал в плен. Бежал из немецкого госпиталя. Долечивался в подпольной больнице, созданной нашими врачами в оккупированном гитлеровцами селе Большие Круполы. Не долечившись, пробрался в родную Полтаву. Стал там начальником штаба подпольной комсомольской организации "Непокоренная полтавчанка". Подпольщики героически сражались с оккупантами, но позже были выслежены и схвачены. В мае сорок третьего года вожаки [110] "Непокоренной полтавчанки" -- Ляля Убийвовк, Сергей Сапиго -- и еще несколько товарищей по подполью были расстреляны гестаповцами. О судьбе Сапиго и его подвиге мы узнали спустя двадцать лет...
   * * *
   Ныне у меня был "крупный" разговор с одним из наших спецкоров.
   Вернулся с Южного фронта Николай Денисов. Прямо с дороги, не сбросив с себя запыленный реглан, зашел ко мне и "с места в карьер" попросил:
   -- Отпустите меня в строй. Мои товарищи воюют, а я все езжу по фронтам и никакой пользы не приношу...
   "Вот тебе, -- подумал я, -- и "доездился"!"
   Я хорошо знал его приверженность к журналистскому труду, и эта просьба была для меня совершенно неожиданной.
   Выходец из флотской семьи, семнадцатилетним парнем Денисов в двадцать шестом году добровольно вступил в Красную Армию, вначале закончил артиллерийскую школу, служил взводным командиром, начальником разведки дивизиона, но вскоре его потянуло с "грешной" земли ввысь -- он стал учиться в Оренбургском авиационном училище. Затем служил в Ленинградском военном округе, прошел путь от младшего летчика-наблюдателя до флаг-штурмана и командира отряда воздушных разведчиков. [111] Позже военная судьба занесла его на Дальний Восток, где он работал начальником оперативного отдела в авиационных войсках.
   В конце 30-х годов был старшим преподавателем кафедры тактики в Мелитопольском авиационном училище штурманов.
   На этом его чисто военная деятельность закончилась, и началась журналистская.
   К журналистике Денисов приобщился, как и многие из нас, через стенгазету. Писал поначалу на довольно прозаические темы еще в те годы, когда учился в артиллерийской школе: о курсантской учебе, дневальстве на конюшне, об орудийных стрельбах на полигоне. А потом его все более и более содержательные заметки и корреспонденции стали появляться в "Красной звезде". Редакция не раз отмечала активного военкора грамотами и подарками, в том числе даже оружием -- пистолетом "Коровин", что считалось немалой наградой.
   **
   Начал Денисов пробовать свое перо и на литературной стезе -- написал немудреный рассказ "Смерть, которой не было" -- об авиаторе: пилот мог бы погибнуть, если бы все рассказанное происходило в боевой обстановке. Послал рукопись в журнал "Залп". Рассказ прочитал Леонид Соболев и отозвался теплым письмом. Писателю понравилась работа. Он признался автору: "Даже я "накололся" на Ваш сюжет. Считал, что это действительный случай". Соболев приблизил ленинградского автора к журналу; с делегацией "Залпа" Денисов побывал в Москве на I съезде ЛОКАФа (организация, объединявшая писателей и поэтов, выступавших на темы, связанные с Красной Армией, с флотом, с обороной страны).
   **
   В сороковом году Денисов получил предписание заместителя наркома обороны СССР Е. А. Щаденко прибыть в Москву в распоряжение "Красной звезды" для стажировки -- решили поближе присмотреться к военкору, взять его в газету. Месяца через три Денисова спросили:
   -- Хотите остаться в "Красной звезде"?
   -- А подхожу ли я?
   Да, ему хотелось работать в центральной военной газете, в "Красной звезде", но он все еще сомневался: потянет ли? Назначили Денисова, можно сказать, на рядовую должность -- литературным сотрудником, или, как это тогда именовалось, инструктором отдела боевой подготовки. Конечно, по его более чем десятилетнему командному стажу это было весьма скромно, но, когда кто-то сказал ему об этом, он без рисовки, самым серьезным образом объяснил:
   -- Для меня самая большая должность -- работа в газете...
   **
   И вот с этой "должности" он хотел "удрать". Мне было понятно желание Денисова, познавшего горечь наших поражений, охваченного ненавистью к немецко-фашистским захватчикам, лично уничтожать врага. В авиации, когда Денисов служил там, он ходил в "отличных штурманах" и "отличных огневиках". На свои силы и командирские способности мог вполне надеяться. Но все же я перевел разговор на другую тему.
   Материал, который присылал Денисов с фронта, порой носил информационный характер и "погоды" в газете не делал. Как раз перед нашим разговором в редакции "зарубили" две его корреспонденции. Я сказал Денисову прямо и откровенно:
   -- Мы могли бы их напечатать. Но для вас это было бы хуже. Надо так писать, чтобы летчики искали ваши статьи в "Красной звезде", изучали их. Ведь вы можете хорошо писать...
   На этом разговор наш и кончился. Прошло немного времени, и в газете стали появляться яркие и выразительные, написанные с большим тактическим кругозором корреспонденции и статьи Денисова. А чуть позже произошел эпизод, который окончательно убедил его, что ездит он по фронтам с пользой, воюет с фашистами тоже грозным для врага оружием -- пером журналиста.
   По неписаному правилу, каждый корреспондент, выезжая на фронт, захватывал с собой свежие номера "Красной звезды".
   В одну из своих поездок Денисов взял пачку газет, где как раз была напечатана его большая статья о новых тактических приемах немецких летчиков, прилетел в одну из дивизий, действовавших на Юго-Западном фронте. Газеты он передал в политотдел, и они были разосланы по полкам и эскадрильям. Утром, когда корреспондент направился к стоянкам самолетов, в лесочке он увидел группу летчиков и услышал, как командир авиаполка давал указания комэскам: "... а потом прочитаете всем летчикам статью Денисова в "Красной звезде" о воздушной тактике. Это пригодится..."
   Не без гордости, вполне законной, рассказывал мне об этом Денисов. В ответ я лишь улыбнулся, даже не напомнив ему тот самый рапорт. Но он понял меня и без слов...
  
   См. далее...

Д. И. Ортенберг

Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника. -- М.: "Советский писатель", 1984.

  
  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2023