# Чужая правда

Виктор Елисеевич Дьяков

Первый постсоветский 1992 год. Северный Кавказ, бывшая казачья станица, куда после гражданской войны заселили красноармейцев. С тех пор население перемешалось, но с развалом Союза в станице вновь стало модно делиться на "казаков" и "красноармейцев". Казалось, назревает раскол... Но вдруг возникло обстоятельство неожиданно сплотившее "красных" и "белых". Оным оказались несколько семей беженцев-армян, купивших в станице пустующие дома...

Дьяков Виктор Елисеевич


ЧУЖАЯ ПРАВДА


повесть


Август 1992 года. Большая станица в объятиях исходящего от земли мягким теплом голубовато-серого марева. Солнце заметно склонилось на заход и его жар потерял дневную силу, чему в немалой степени способствовали набежавшие к вечеру бледные перистые облачка. Клёкот, стрёкот, кудахтание, гусиный гогот, автомобильно-мотоциклетный гул... лошадиный храп, ржание. Давно уже в станице не видели столько всадников...

А верховые, да разве это?... Увы, не те, совсем не те это казаки, даже сомнение берёт, есть ли вообще родство-то. Не могут даже правнуки так розниться от своих прародителей. А эти... скорее ряженые: солдатские и офицерские фуражки с содранными кокардами, черкески - смех один, как на Никулине в "Кавказской пленнице". Лампасы... кто на офицерские галифе поверх канта пришил, кто так прямо на солдатские дембельские брюки, или обычные сатиновые шаровары пришпандорил. Слава Богу, что джинсы и тренировочные штаны не использовали. Но скачут по центральной станичной улице на неосёдланных, неприглядных колхозных труженицах, многие под "мухой". Пускают рысью... галоп, не говоря уж о намёте, на грани возможного для таких кляч... разгоняют попадающуюся на пути домашнюю птицу, тревожат прохожих и шоферов, красуются перед девками, блажат - как же, возрождение традиций...


Точный возраст рослого, сухощавого мужчины, опирающегося на крепкую палку и шествующего с неспешным достоинством, определить было довольно сложно. Разве что расплывчатое, пожилой, в какой-то степени определяло те границы. С одной стороны, прямая фигура и уверенная посадка головы, острый, не потерявший интереса ко всему творящемуся вокруг взгляд... с другой - морщинистые, в старческих складках лицо, шея, кожа нездорового красновато-медного оттенка. Несомненно, человеку наблюдательному в какой-то степени могли помочь волосы, их состояние, цвет, количество. Но мужчина был в светло-жёлтой летней шляпе и очень коротко подстрижен. Одежда же, в свою очередь, свидетельствовала о том, что он не лишён вкуса: светлые рубашка и брюки, лёгкие туфли - всё подобрано, как и шляпа, по цвету, одно к одному. Даже палка, явно старинной работы, с замысловатой инкрустацией на набалдашнике, соответствовала общему облику. Очевидно, конечно, одно - это идёт представитель местной интеллигенции, причём, скорее всего не номенклатурно-ВеПеШашной выпечки.

По всему, этого интеллигентного вида старика здесь уважали, или в какой-то степени от него зависели. Едва ли не все встречные спешили засвидетельствовать ему своё почтение, и взрослые, и дети, и старики:

- Здравствуйте Николай Степанович... Доброго здоровья... С приездом... Как съездили?... Что там нового?...

Молодым старик лишь кивал, ничего не говоря, только пристально-скептически прожигал взором бутафорское облачение рядящихся в казаков парней. От этого взгляда те терялись, спешили отойти, или отъехать прочь... Так же краснели и смущались встречные девицы-студентки, приехавшие к родителям на каникулы. В стремлении выделиться, отдельные из них пытались щеголять в своей речи твёрдым среднерусским "ге", отличным от местного, южного мягкого (то ли "ге", то ли "хе"). Причина же смущение девушек тоже исходила от их одежды. При встрече со стариком они вдруг начинали жутко стесняться своих чрезмерно смелых для здешнего сельско-провинциального глаза одеяний...

Красуются и девчата: колышут соблазнительными прелестями, парней дразнят, на возмущённых старух и стариков снисходительно поглядывают - вы всю свою жизнь в колхозном навозе задарма проковырялись, а мы не хотим как вы, мы пожить хотим пока молодые... А почему бы и в самом деле... если есть, что показать. Это ж не вечно - юность, красота. Успели девчата отойти к концу каникул от институтских да техникумовских учебных нагрузок, экзаменационных треволнений и чужбинного недоеда, отъелись на обильных родительских хлебах, расцвели согласно возраста. И вот вам... смотрите все, вот мы какие, не хуже всех этих видюшных секс-бомб засушенных, эммануэлей безбёдрых...

Но увидят девушки старика в шляпе, как спотыкнутся, кумачёво заалеют и без того нарумяненые щёчки, друг за дружку прячутся, переминаются высоко оголёнными ногами, втягивают нежные обнажённые животики - неудобно, почему-то именно перед ним стыдно.

- Здравствуйте Николай Степанович!

- Здравствуйте девочки... Катя, Жулина?... Тебя не узнать! Ну, как ты там? Что поступила, учишься знаю, а больше ничего. Всё хотел зайти к твоим, узнать, как там в столице наша лучшая ученица устроилась. Живёшь-то где, надеюсь, не в общежитии... там же, кажется, у вас родственники есть?

С лица серьёзной статной красавицы вот-вот потечёт заграничная косметика, коей она ещё не научилась как следует пользоваться, но намазалась густо в неуёме желания поразить подруг, вчерашних одноклассниц. К старику инстинктивно повернулась вполоборота. Так, видимо, ей казалось, не будет бросаться в глаза слишком глубокий вырез московского пошива сарафана и всё прочее. Но в глазах старика нет присущего пожилым людям осуждения молодости: да в наше время... да разве мы такие были - старость завидует молодости, так было, так будет. Нет, взгляд старика тепло, с пониманием, но без огня, опять же присущего молодости, спокойно скользит по девичим статям, как бы просто констатируя факт качественной работы природы.

- Ой, вы меня извините, Николай Степанович, сама всё собиралась в школу зайти, да как-то... У меня всё хорошо, я у тёти двоюродной живу, и в университете... - несколько ободрённая понимающим и оправдывающим её взглядом старика (какая школа, будто в восемнадцать лет мало других забот, чтобы золотое время тратить), девушка становится менее скованной и охотно рассказывает о своей новой жизни, студенческом житье-бытье.

Ну что ж, теперь всё ясно. Да, сомнений нет, это ни кто другой, как учитель местной школы. Но почему же и старики и старухи, которых он никак учить не мог, тоже при встрече всячески подчёркивают своё почтение? Впрочем, сам он тоже внимателен и предупредителен со старшими, с ровесниками. Им он не просто кивает, а обязательно останавливается, отвечает:

- Добрый вечер... Вам того же... Спасибо... Вчера шести часовым приехал... Ну, что ж, старая номенклатура ещё сильна, делают вид, что нас в упор не видят...

Совсем уж древним старикам и старухам кланяется, снимает шляпу, и здесь постороннему взору открывается, наконец, редкая седая поросль с некрасивыми, неровными проплешинами.

- Как здоровье Антонина Петровна, что у внуков?...

Он, казалось, не просто всех здесь хорошо знал, но чем-то многим необходим. Ведь не просто так с ним доверительно заговаривали прямо на улице, приглашали в гости, просили совета, жаловались, и, несомненно, многие надеялись на какую-то помощь...


Пирамидальные тополя время от времени шелестели, чуть гнулись вершинами. Это безуспешно пытался сдвинуть тёплую воздушную массу более прохладный горный воздух со стороны далёкой, но иногда, в ясный день отчётливо видимой сплошной стены белых облаков, нависавших над незримой отсюда грядой Большого Кавказского Хребта.

Твёрдо ставя палку в сухую, местами потрескавшуюся почву, старик прошествовал до самого конца станицы. Здесь вплотную к крайним хатам примыкало частично убранное кукурузное поле с застывшим там, где застал конец рабочего дня, комбайном. Вид сиротливо маячившей в поле машины вновь вызвало неудовольствие старика:

- Опять бросил, паразит... Как пить дать, ночью горючку сольют...

Старик махнул рукой, словно отгоняя от себя эту, по всему не главную сейчас для него заботу, и направился к одной из самых неухоженных и неказистых хат. То была словно вросшая в землю невысокая, давно уже не белённая постройка с неровной, в некоторых местах пробитой, поломанной по краям шиферной крышей. Особенно невзрачно смотрелась эта хата в сравнении с большинством прочих домов в станице, как правило, крытых железом, или красной черепицей, стены которых выложены добротным селикатным кирпичём. Такие крепкие зажиточные дома окружал высокий забор, кое у кого даже из бетонных плит, с воротами, и калитками с глазками, в худшем случае палисадник, огороженный крашеным штакетником. С тыла, за скотными дворами примыкали огороды и приусадебные участки, а там, ох уж там...

Юг есть юг, а тут ещё и чернозём, наделённый огромной родящей силой, да и осадки не такая уж редкость - моря недалече. А если и сушь нагрянет, система водоснабжения налажена - огород полить не поле оросить. Яблоки, груши, абрикосы, персики... что ни посади всё взойдёт, заплодоносит, арбузы, дыни, виноград... И вино давили, кто умеет, выдерживая в бочках, в добротных бетонированных подвалах...

Юг не Север. Человеку лучше жить там, где тепло, где при сравнительно небольших усилиях можно получить наибольшую отдачу от своего труда... Хотя, конечно, чёрт его знает, тогда ведь жители тропиков должны жить куда лучше тех же финнов, или норвежцев, да что-то, видимо, не совсем так. Но, тем не менее, земля и климат много значат. Вон разорилась, захирела, разбежалась по городам, потеряла своё значение нечернозёмная русская деревня, когда-то стержень, хребет страны. А Юг нет, устоял. Да что там устоял, укрепился, разбогател, ещё крепче люди за землю зацепились. За такую, конечно, грех не зацепиться. Как только кончилось лихолетье - сталинский грабёж-терор, хрущёвское шутовство-неразбериловка... Эх застой-застой, а ведь с него вновь заматерели южнорусские сёла и станицы. Да и как не заматереть, колхоз колхозом, а всё одно продых людям власть дала и, опять же, природа щедрая помогла. И с одного огорода и усадьбы всего сколь собрать можно, только не ленись. А на своём-то, кто ж ленится? Разве что настоящий лодырь, а таких, несмотря на молву, не так уж и много оказалось.

И ещё один фактор постоянно толкал южан к накопительству, зажиточности. Пример. Ох какой заразительный пример. Рядом, буквально за хребет перевалить, совсем по другому, вроде как и не по-советски, ещё раньше люди жить начали. Для себя, богатеть, начальные капиталы создавать, семейно-клановые, детей не на стройки комсомольские гнать, а устраивать, пропихивать в престижные ВУЗы, вплоть до самых-самых московских: МГИМО, МГУ и всякие прочие ВГИКи...

Дальше больше, в министерства, киностудии, московские театры, редакции центральных органов печати, ВНЕШТОРГ... а уж что касается центральных снабженческих и распределительных организаций, тут уж сам Бог, или Аллах велел... Вот так ещё аж с шестидесятых зажили чернявые соседи с южных склонов хребта. Не все конечно, но самые рисковые и предприимчивые, а таковых на Кавказе испокон больше чем где бы то ни было. Зажили для себя, для детей своих, хотя внешне проявляли полную лояльность Советской Власти. Так же вроде бы трудились на предприятиях, в колхозах, выполняли планы, рапортовали, брали повышенные обязательства... всё вроде так же, а вот умудрялись, в отличие от других, при этом богатеть каким-то непостижимым образом. И вот к восьмидесятым годам результат: Грузия - самая зажиточная республика Союза, Тбилиси - самый богатый город, Ереван - сказка из розового туфа... А мы чем хуже? Идут они все со своими пятилетками к такой-то матери, со своими БАМами... Тоже богатеть будем, дома-сказки строить личные, детей не в колхоз, под коров и трактора с детства загонять, а в хорошие ВУЗы пристраивать, если приплатить надо, приплатим, машины покупать будем, вино давить - всё для себя. Почему тем за хребтом можно, а нам нет? Что у них земля лучше, или работают больше нашего? Нет, и земля там с нашим чернозёмом не сравнить, и работают, не больно напрягаются. Так почему им власть позволяет жить лучше? Разве так можно, равенство так равенство...

Как тут отстоять лозунг "всё вокруг колхозное ...", когда рядом, вроде бы в одной стране, а живут по принципу "мой дом - моя крепость", притом куда как лучше живут тех, кто придерживается первого, коммунистического лозунга...


2


Перед хатой, к которой направлялся старик, нет никакого палисадника, ставни на окнах едва держались на проржавевших петлях. Поваленный плетень открывал для всеобщего обозрения огород, вернее то, что когда-то таковым являлось, а сейчас представляло анархическое царство всевозможного сорняка. Хозяйка одной из близлежащих ухоженных хат, ещё не старая, но чрезмерно дородная тётка, явно не доярка, свинарка... следившая за стариком со своего крыльца, разгадала его намерения и тут же, сотрясаясь телом, вылетела со двора и поспешила к соседке.

- Нюр, а Нюр!... Выдь ка, чего скажу,- громко позвала она, не заходя в калитку, опасливо косясь на глухо рычащего цепного пса.

Подруга, успокоив готового вот-вот залиться яростным лаем кобеля, с интересом перегнулась через невысокий забор палисадника.

- Видала, Николай-то Степанович, не успел приехать сразу до армяшек пошкандыбал...- громко зашептала прямо в ухо подруге дородная.


Старик, тем временем, дошёл до хаты, со стороны казавшейся нежилой. С ветхого, прогнившего крыльца на подошедшего недружественно, с тревогой посматривали два черноволосых мальчика, один постарше лет пятнадцати, второй лет десяти.

- Родители дома?- осведомился старик и вытер платком вспотевшую шею. Вроде бы отстранённо спросил, и пот вытирал, как пожилой уставший человек и только, ничего не выдавал и голос, но глаза... Глазами, их выражением, гримасами лица очень тяжело повелевать... Несомненно, старику было крайне неприятно видеть этих нездешнего вида крепких, смуглых мальчиков-здоровячков, как бы сошедших со старого, советских времён рекламного плаката: "пейте томатный сок". Его взгляд, совсем недавно излучавший тепло в направлении некоторых своих бывших учеников, сейчас неприязненно-холоден.

Старший мальчик ответил не сразу. Секунд семь-восемь он настороженно вглядывался в незнакомца, будто оценивая степень опасности, которая может от него исходить. Потом что-то шепнул младшему и тот, пару раз обернувшись, словно получше запоминая гостя, скрылся в доме.

- Мама дома,- наконец ответил старший, не сводя подозрительных глаз со старика, как бы удерживая того на месте, не позволяя пройти в дом.

Из хаты легко, стремительно, и если бы не скрип рассохшихся ступенек крыльца, то и почти бесшумно вышла женщина на первый взгляд не старше тридцати-тридцати двух лет, среднего роста и полноты. Она торопливо вытирала руки о цветастый фартук и так же, как и сыновья, тревожно вглядывалась в гостя. В свою очередь старик, внимательно рассматривал женщину, мать этих, столь неприятных ему крепышей. Одета она была по-домашнему. Далеко не новый, той же расцветки, что и фартук, халат смотрелся на ней великоватым, возможно из-за процесса сравнительно недавнего сильного похудания. О том же говорили осунувшееся лицо и круги под глазами... Вблизи отчётливо виделись седые пряди в её густых, смолистой черноты волосах, и женщина уже смотрелась не менее, чем на тридцать пять. Хотя, конечно, она ещё не достигла того рубежа, сорока-сорока пяти лет, когда обычно многие кавказские женщины вдруг начинают резко дурнеть, быстро превращаясь в неприглядных старух.

Подойдя, женщина с некоторым усилием изобразила почтительность:

- Я слушаю вас.

- Карина Вартановна, если не ошибаюсь?- учтиво приподнял шляпу старик.

- Да... Чем могу быть... ?

- Меня зовут Николай Степанович... эээ,- старик помедлил, будто в чём-то засомневавшись,- эээ... я директор местной школы.

При этих словах с довольно миловидного, чуть горбоносого лица женщины словно сошла незримая тень, и она откровенно, радостно заулыбалась:

- Ой... проходите пожалуйста... какой гость у нас. А я уже два раза в школу приходила, всё вас застать не могла. Вы же в отъезде были. Завтра вот тоже собиралась... Пожалуйста, осторожнее, здесь крыльцо... доски подгнили... Извините, у нас беспорядок, всё никак убраться не можем.

Настроение матери передалось сыновьям. Младший, услышав кем является старик, уже смотрел на него с естественным детским подобострастием, старший, лицом едва ли не копия матери, тоже несколько оттаял, лишь в бездонной черноте его глаз продолжали тлеть угольки медленно затухающей тревоги. Внутреннее убранство дома красноречиво свидетельствовало о недавнем въезде сюда нынешних хозяев - вещи в основном ещё не распакованы, повсюду ящики, короба, прямо на выщербленных, давно не крашенных досках пола множество обиходных предметов. Всё указывало на то, что хозяева ещё не успели собрать ни шифоньера, ни какого другого платяного или посудного шкафа. Посуда, одежда... брались прямо из ящиков, в которых перевозились. Именно ящики были пока что здесь основной мебелью, за исключением уже собранных кроватей, пары кресел, да цветного телевизора, состыкованного с импортным видеомагнитофоном. Ящики везде и всюду, во всех трёх маленьких без дверей комнатах, в коридоре и на веранде, и, наверное, сзади, на скотном дворе, где уже давно, несколько лет, после съезда предыдущих хозяев не мычала, не хрюкала, не блеяла никакая скотина. Ящики большие и маленькие, из досок, толстой слоёной фанеры, или просто посылочные, картонные, очень большие упаковки мебели, холодильника... Тут же тюки, баулы, мешки... Всё аккуратно обшито, обвязано.

Со свету, в полутьме комнаты, старик не сразу различил все детали, но безошибочно определил - приехавшие явно не спешили с обустройством, хотя, он это знал точно, приехали не вчера, не позавчера, а полторы недели назад. Что-то их удерживало... От этой догадки он заметно повеселел и взбодрился, на лице через маску официальности проступило какое-то подобие доброжелательности к хозяйке. Телевизор работал, но показывал неважно: изображение сильно "снежило".

- Лучше, наверное, выключить, а то будет мешать, да и показывает плохо... - несколько смущённо обратилась к гостю хозяйка.

Тот молча пожал плечами, как бы говоря, что ему всё равно, но женщина, тем не менее, поспешила щёлкнуть тумблером и погасить экран. На это сразу же отреагировал ещё один член семьи, девочка трёх-четырёх лет, игравшая на маленьком коврике в узкой нише между ящиками. Своё крайнее недовольство решением матери она выразила громким криком, мгновенно перешедшим в раскатистый плачь.

- Ещё раз простите пожалуйста... дети,- в очередной раз виновато проговорила женщина, и тут же не терпящим возражений тоном приказала опёршемуся на дверной проём старшему сыну:

- Вартан возьми Анжеллу и идите все во двор!

Мальчик всем обликом выразил неудовольствие тем, что его просто-напросто выгоняют, но возразить не осмелился, прошёл к убежищу сестрёнки, поднял её на руки и понёс из дома.

- Присаживайтесь, прошу вас,- угодливо предложила одно из двух уже распакованных кресел хозяйка, когда дети вышли во двор, вернее туда, где таковой должен был располагаться, и плачь девочки уже оттуда трансформировался в её же упругий, заливистый смех - видимо, братьям быстро удалось её чем-то обрадовать.

Вроде бы не проявляя особого интереса, но в то же время зорко осматриваясь, адаптируясь к недостатку света, гость осторожно присел в указанное кресло.

- В школе с вашим секретарём я говорила, и она мне сказала, что без вас вопрос о моём трудоустройстве никто не решит. Это-то я понимаю, но при чём здесь мои дети? Неужели и для их зачисления необходимо ваше присутствие? И потом, я не пойму, почему нам всем, всем кто с нами приехал, буквально с порога во всём отказывают? В ясли, садик, ту же школу... Никто ничего не хочет решать, все чего-то боятся. Ерунда какая-то. Время идёт, скоро уже первое сентября,- недоумённо вопрошала женщина.

- Да-да, я в курсе,- вновь с какой-то подспудной неловкостью отвечал гость.

- Ну, слава Богу, хоть вы приехали... Я боялась, что задержитесь и ничего здесь не сдвинется... А насчёт меня, вы не беспокойтесь. Вы ведь тоже историк?... Но я ни на какую нагрузку претендовать не буду, мне и нескольких часов хватит, чтобы стаж шёл, сколько дадите, я даже на продлёнке работать готова, только вот классное руководство взять сейчас не смогу. Извините, может, когда дочку в садик пристроим, тогда, но с этим тут такие сложности...

- Карина Вартановна,- нахмурившись и до побеления костяшек пальцев сжав набалдашник палки, словно питаясь от неё какой-то энергией, решительно перебил гость, поборов, наконец, неловкость,- давайте сразу расставим все точки над "и". Видите ли в чём дело,- старик поднял глаза на хозяйку и ощутил прилив тревоги, лёгший на её лицо.- Дело в том,- вздохнув, со значением повторил гость,- что я к вам пришёл не только и не столько как директор школы, сколько как станичный атаман... Я, конечно, не предсельсовета и не председатель колхоза, но, поверьте реальной власти у меня уже сейчас не меньше. А в самом ближайшем будущем атаманская администрация будет единственной властной структурой в станице. И в связи с этим... Поймите меня пожалуйста правильно... Я пришёл именно к вам, как к интеллигентным образованным людям, рассчитывая, конечно, застать и вашего мужа. Он ведь инженер кажется?

- Да работал главным инженером автопредприятия. Он сейчас в отъезде...- женщина отвечала, не выходя из состояния тревожного ожидания.

- Ну, вот тем более. Думаю, он тоже должен понять всю сложность ситуации, в которой мы оказались в связи с вашим неожиданным здесь поселением... Понимаете, тут недоразумение получилось. В сельсовете вам не сказали "нет", потому что они фактически уже не власть, а мой зам тоже проявил непростительную пассивность. В общем, сельсовет, мне кажется, специально создал эту проблему для нас, а вот вы это их ни "да", ни "нет" приняли за эдакое немое согласие на покупку домов и заселение. Очень прискорбно, но вы стали жертвами этой интриги. Надеюсь, вы поймёте ситуацию и растолкуете всё вашим землякам.

Женщина на глазах осунулась ещё больше, заметнее очертились скулы, яснее обозначились ранние морщины - ничто так не старит как горе, неприятности. Ноги её подкосились, и она бессильно присела там где стояла, на ближайший ящик. Её смятение, однако, длилось не долго, считанные секунды. Она заговорила почти вызывающе:

- Я вас не понимаю, Николай Степанович! Что должны понять я и мой муж, что мы должны объяснить тем несчастным, которые, как и мы, потеряли дома, некоторые и всё имущество, трудом нажитое, которые всего лишь хотят найти здесь у вас пристанище для себя и своих детей!?

Женщина говорила по-русски чисто, это был её родной язык, отличало разве что специфическое растягивание некоторых гласных, особенно "а", обычный говор так называемых русскоязычных жителей Кавказа, неславян. Она сразу поняла куда клонит гость, но призвала на помощь то, что ближе её характеру(дети Кавказа - особая стать и кровь), не смиренное вымаливание снисхождения, нет, но напор, агрессию...

Но гость оказался опытен:

- Не надо Карина Вартановна, вы всё прекрасно понимаете, и на психику тоже давить не следует, со мной это не пройдёт. Я вам официально заявляю, что во избежание негативных последствий вы должны уговорить ваших земляков как можно скорее покинуть нашу станицу... Это в ваших же интересах. Пока ещё тепло, пока ещё, как вы верно заметили, учебный год не начался.

- И это мне говорит педагог, директор школы!?...- женщина почти закричала, за окном мгновенно затихли дети, видимо услышав материнский возглас.

- Вы вправе считать меня кем угодно, бездушным, жестоким, националистом, даже фашистом... как вам угодно, но постарайтесь меня понять. Мне шестьдесят лет, и я давно уже не верю в то лживое братство народов, в эту интернационалистскую белиберду, которой нас потчевали семьдесят лет. Сколько существует мир, столько между нациями идёт то затухая, то вновь вспыхивая, борьба за выталкивание друг друга с лучшей земли. Исходя из этого, я хочу оставить своим детям и внукам не только дом и имущество, но прежде всего эту землю, благословенную, благодатную землю, и обязательно покой, покой на этой земле.

- Извините, но я совсем отказываюсь вас понимать. Какую же опасность мы можем для вас, местных жителей, представлять? Разве шесть семей несчастных беженцев в состоянии... Извините, но вы, наверное, шутите?- саркастически улыбалась женщина.

- В отличие от вас, абсолютному большинству здесь живущих данные опасения не кажутся абсурдными, и мне не хотелось бы сейчас объяснять вам почему. Скорее всего, вы меня не поймёте, ведь мы смотрим на эту проблему с разных, бесконечно далёких друг от друга позиций. Единственно чего я хочу, чтобы вы осознали, что ничего хорошего из вашего решения поселиться здесь, у нас, не выйдет. И пока дело не дошло до крупных эксцессов, я прошу вас уезжайте и уговорите остальных. Они вас послушают, тем более последуют вашему примеру...


3


Парень лет двадцати, роста не слишком большого а, что называется, выше среднего, плечистый, но худощавый, с непропорциональным соотношением длины туловища и ног, заметно в пользу конечностей... Он тоже продвигался к тому же краю станицы. Только в отличие от старика, шествовавшего по улице, парень предпочёл пойти задами огородов. Обходя неровные, кое где поваленные или проломанные плетни, он иногда, как бы с опаской пригибался и оглядывался по сторонам, не желая, оказаться замеченным. В то же время он старался, по мере возможности, выбирать путь почище, ибо одет был совсем не по-сельски: сочно-синие с блеском, с двойной белой полосой по шву спортивные брюки, белоснежная тенниска, короткие рукава которой оставляли открытыми загорелые руки, с не очень объёмной, но весьма рельефной мускулатурой. "Верх" и "низ" тоже "увенчаны" довольно эффектно: ноги в белых на толстой подошве кроссовках, светлорусая, коротко стриженная голова в синей бейсболке индокитайского происхождения, но с обязательным штатовским гербом. Ничуть не походя на местного, так сказать, по "упаковке", он, тем не менее, являлся местным уроженцем.

Характерное повизгивание напильника заставило парня ещё пристальнее вглядываться в глубины огибаемых им садов-огородов. Но за почти сплошной стеной ягодных кустов, плодовых деревьев, бахчево-грядочной растительности, где даже помидорная ботва, подвешенная сверху к специальным металлоконструкциям вытягивалась выше человеческого роста... За всем этим источник того звука разглядеть не представлялось возможным. Пройдя ещё немного, парень понял, что это не соло напильника-одиночки, а самое малое созвучие двух, а то и более инструментов, и доносится дружный лязг вовсе не со стороны огородов, а откуда-то из-за приусадебных участков, засаженных в основном уже выкопанной картошкой. В той стороне располагалась общеколхозная свалка.

Парень пошёл было дальше своей дорогой, но вдруг что-то заставило его изменить маршрут и двинуться на источник назойливого звука. Идти пришлось на свалку, скопище всевозможного мусора: битого кирпича, обрывков бумаги, тряпок, зловонных куч, разлагавшихся облепленных мухами помидор, видимо не принятых по причине низкого качества на заготовительном пункте в райцентре... Тут же всякого рода технический хлам: проржавевшая деформированная кабина от грузовика и прочий металлолом, который был когда-то сенокосилками, конными граблями, большими и малыми плугами, остатками тракторного двигателя... Именно возле разукомплектованного движка с уже почерневшей ржавчиной сосредоточенно орудовали напильниками трое подростков лет четырнацати-пятнадцати.

- Привет, пацанва! А что это вы тут делаете?- парень, подкравшись незаметно, спрашивал нарочито громко, рассчитывая на испуг "юных умельцев".

Однако эффект превзошёл его ожидания. Мальчишки, до того полностью сконцентрировавшиеся на своих слесарных занятиях, буквально подскочили от неожиданности и растерянно озирались, не видя кто их застукал. Первым оправился самый крепкий из них, голый по пояс, тёмно-коричневый от загара в выцветшей серой кепке и тёмных, с заплатками сатиновых шароварах. Чертыхнувшись, он сжал в руках свой напильник, решительная складка пролегла от угла его крепко сжатого рта вверх - по всему, он на всякий случай приготовился к схватке.

- Вы эт чего... никак в штаны напустили?- широко улыбаясь, парень вышел из-за большой кучи мусора, которую использовал в качестве прикрытия.

- А эт ты...- с заметным облегчением, но в то же время и с некоторым высокомерием произнёс тот, что приготовился к бою.

Своеобразное сходство сразу бросалось в глаза - и у парня, и у мальчишки имелось что-то общее во внешности, но только не в лицах. У двадцатилетнего оно открытое доброжелательное, у пятнадцатилетнего, напротив, флюиды подозрительности, казалось, исходили из каждой черты: не верю, жду подвоха, опасности... И волосы, у обоих примерно одного оттенка, у парня смотрелись какими-то мягкими, так и просящими к ним прикоснуться... у малчишки, это были жёсткие и прямые как солома патлы. И, тем не менее, они являлись родными братьями, о чём, прежде всего, свидетельствовал одинаковый покрой их фигур: младший смотрелся несколько уменьшенной, но совершенно точной копией старшего, такое же непропорциональное соотношение необычно длинных ног и относительно короткого туловища.

- Фу ты, Толян... напугал,- отреагировал и второй "слесарь", невысокий белобрысый паренёк, струхнувший по-настоящему.

- Так чем же вы тут заняты молодые люди?- уже строго, изображая этакого дядьку-наставника, переспросил парень, обращаясь в основном к брату.

Младший, ни слова не говоря, уселся на прежнее место и вновь заелозил напильником по куску разбитого клапана от движка. Заготовка уже обрела контуры лезвия довольно большого ножа с более узким отростком, к которому должна крепиться ручка.

- А ты нас не заложишь?- с тревогой спросил третий, длинный и узкий как глист очкарик в майке и самодельной шляпе из газеты.

- Ну, уж и не знаю, как с вами быть,- продолжал выдерживать принятый им тон парень и, обойдя игнорирующего его брата, подошёл к очкарику и взял из его рук небольшой кусок обтёсанного по краям металла. То ли зрение сказывалось, то ли очкарик вообще оказался слабоват для такой работы, но продвинулся он совсем немного по пути превращения куска клапана в режущий инструмент.- Значит, финорезы точите... А к чему это?

Повисло тяжёлое молчание. Работал только брат парня, очкарик с белобрысым так и стояли, переминаясь с ноги на ногу и чего-то ждали. Поработав с минуту, младший понял, что старший брат так просто не уйдёт. Он с нескрываемым раздражением отбросил напильник с заготовкой и, откачнувшись назад, легко вскочил на ноги и напустился на слегка опешившего брата:

- Слушай, ты чё прикопался до нас, а!?... Тебе от нас чё надо!?... Видишь, мы здесь не бухаем, план не курим... Ты куда шёл... к Таньке!?... Ну так и двигай себе!...

Похоже, братья пребывали в определённых "контрах". Старший хмуро выслушал младшего, вплотную подошёл к нему и, взяв за плечо, твёрдо сказал:

- А ну... отойдём, поговорить надо.

- Ладно, пусти... О чём ещё говорить!?- младший старался высвободиться, кривясь как от зубной боли. Его товарищи тревожно переглянулись.

- Сейчас узнаешь о чём!- угрожающе повысил голос старший и пошёл вперёд. Младший нехотя, чертыхаясь вполголоса, поплёлся следом.

- Вы соображаете, что делаете!?- парень накинулся на брата, когда они вышли на край свалки.- За такую финку ведь срок схлопотать можно.

- А чё такого... ножик не шпалер,- по-прежнему хорохорился младший.

- Ты под блатаря не коси, и меня дурнем не делай.... Вы что, армян стращать задумали?

Старший возвышался над братом как скала, но тот, по всему, мало его боялся.

- Слышь, Толян, иди, куда шёл,- уже примирительно посоветовал младший.

- Я те сейчас как врежу по шарабану, сам пойдёшь!- старший напротив отреагировал резко.

- Врезал один такой,- снова ощетинился мальчишка, опасливо поглядывая на правую, видимо, ударную руку брата.

- Отец, если узнает, он тебе ноги вырвет!- пригрозил старший.

- А что, настучишь?- безбоязненно усмехнулся младший.

- Тьфу ты... ну урод,- старший сплюнул и, сдёрнув с головы бейсболку, раздражённо потёр затылок.- Ты что, в самом деле не секёшь... это же может плохо кончиться? В колонию захотел?

- Никуда я не захотел... Просто не хочу, чтобы они меня как поросёнка безоружного подрезали!- младший заговорил со злым ожесточением.- Вы ж с Танькой твоей, ни на дискотеку, ни на гулянья не ходите, как бирюки одни сидите, да обжимаетесь, и ничего, что вокруг творится знать не хотите! Они ж все, понимаешь, все с ножами, обкуренные, под планом туда приходят!...- негодование мешало младшему говорить.

- То есть, как это с ножами... на танцы с ножами?- недоверчиво переспросил старший.

- А вот так. В эту субботу кодлой на танцверанду завалили... В общем, у двух я сам тесаки видел, и у других, пацаны говорили, тоже были.

- Так в милицию надо было, дежурному,- неуверенно проговорил старший.

- Ну, ты даёшь... милицию, совсем уж западло. Что мы, сами с ними не сладим?- снисходительно отверг предложение брата младший.

- А что обкуренные, это точно?

- Один точно. Там у них деятель есть постарше, длинный такой фитиль, борзый, сразу видно, что плановой.

- И что там они, на танцверанде-то, к девчонкам что ли пристёбывались?- парень отлично знал "слабость" этнических кавказцев.

- Пока нет. Просто кучковались да глазели... на девок конечно.

- Так что ж с того? Может вам просто показалось... ну насчёт ножей-то?- вновь не очень уверенно спросил старший.

- Слушай, если ты мне не веришь, у Таньки своей спроси, ей-то уж девки наверняка сказали. Это ведь они, девки, ножи-то первыми углядели. А к девкам нашим они всё равно рано или поздно приставать начнут, будто сам не знаешь. А мы тут с голыми руками... Представь, что к Таньке твоей эти чёрные пристанут, мацать её начнут за титьки, юбку задирать, и ножи у них, а у тебя ничего, и никакие приёмы тебе...

- Ладно хорош... заткни хайло!- грубо перебил старший, но по его лицу было видно, что фантазия брата дошла до сознания.

- Как хочешь, если ты такой смелый, против лома приёмы знаешь, давай...

- Побазарь ещё у меня,- вновь не дал договорить брату старший и с недовольным видом водрузил бейсболку на прежнее место.- Я чего сказать-то хочу... всё-таки надо бы сначала с ними миром договориться. Сразу-то за ножи, зачем?

- А как это миром, когда они уже схватились?... Научи, может на брюхе к ним приползти, да попросить, чтобы не резали нас, да девок наших не лапали, а мы за это их каждый день в сраки чёрные целовать?...

- Что ты мелешь, кто тебя... С чего это ты голоса вдруг так запел?!- старший подозрительно вглядывался в брата.

- С чьего надо, то не твоя забота. Сам же говорил, что в Орджонке твоей из-за всех этих чёрных сроду ни танцев, ни гуляний не было, потому что начальство резни боялось. И у нас так же будет, если эти здесь жить останутся. Хотя тебе всё это до лампочки... что в станице творится. В своё училище умотаешь, Танька твоя в институт, а здесь хоть пропади всё!- младший как бы стал выше ростом - сама обличающая истина.

Старший, получив отповедь, даже смутился и, что-то соображая, вновь потянулся к затылку, и младший, как бы сжалившись, вновь посоветовал:

- Ты эт, иди, Танька-то уж заждалась поди... и эт, кроссы-то вытри, вляпался где-то.

- Ну, вы хоть... поосторожней, что ли, слышно же, увидят,- только и нашёл что, в свою очередь, сказать старший.

- Ну да, они вон не прячутся, а мы в своей станице по свалкам... от каждого шороха... Дома я бы эту сучару в тиски зажал и в два счёта обделал, а тут вон с обеда му... ся... И дела никому нет, приехали кодлой, поселились внаглянку, и всем до фонаря, пальцем никто не шевелит... козлы!...


А в ветхой хатёнке своим чередом шёл выматывающий душу, напряжённый разговор:

- ... Ну куда, куда мы сейчас поедем, ведь среди нас семьи с больными стариками... а дети?!

Опять... опять всё с начала!? Господи, за какие грехи, в чём мы так провинились!?...

Женщина была уже на грани нервного срыва, и гость не сумев сохранить первоначальную официозную бесстрастность, заметно нервничал.

- Расходы мы вам возместим, только уезжайте, Бога ради, уезжайте.

- Ну почему... почему мы вам так противны!? Вы же нас совсем не знаете... Нас ненавидят азербайджанцы, но они мусульмане, у нас вековая вражда, но вы-то, вы... Вы же христиане, как и мы. Да и по воспитанию мы все больше русские, чем армяне. У нас ведь и по-армянски почти никто не говорит... о Господи! Будь они все прокляты, кто затеял эту Перестройку, сколько горя с неё. Такую страну развалили. Разве плохо мы жили?- почти причитала женщина.

- Ну что случилось, то случилось, сейчас уже поздно плакать милейшая Карина Вартановна. А вот насчёт того, что в Советском Союзе все хорошо жили, это вопрос весьма и весьма спорный. Вам-то, может, действительно при Советской Власти было относительно неплохо,- гость со значением, поочерёдно задержался взглядом на видиомагнитофоне, больших, под потолок паралелепипедах из ДСП и слоёной фанеры - стенка, или спальный гарнитур.- Наверное, и машина есть где-нибудь, или была?... А ведь, наверняка, не всё ещё и вывезли, что-то ведь бросили, что-то продали, что-то может и отобрали... там в Азербайджане, а? И, извините за нескромность, сколько вы за эту, с ваших слов, хибару старухе Василенко заплатили, наверное не торговались, и остальные тоже? И в краевых учреждениях расходы были, не сомневаюсь. Так ведь просто не подскажут, куда поехать, прописку не пообещают...

Немалого труда стоило женщине выслушать до конца язвительные вопросы. Ответная реакция, конечно, не заставила себя ждать:

- Мы свои деньги честно заработали, не воровали, не пропивали... и машина была у нас! Да мы хорошо жили, и мы для этого работали, я и мой муж,- женщина порывисто вскочила с ящика и в упор, не мигая смотрела на гостя, словно собиралась его испепелить негодующим взглядом.

Гость отвёл глаза и, отставив палку, стал мять пальцами края лежавшей на его коленях шляпы, словно ища теперь в ней источник поддержки. Чуть помедлив, и не рискуя больше встречаться взглядом с полыхающими глазами собеседницы, он заговорил вновь:

- Я не собираюсь оспаривать ваше трудолюбие и способность к хозяйствованию, армяне всегда этим славились. Но поверьте, не один ваш народ среди наций бывшего Союза обладал такими качествами. Нет, милейшая Карина Вартановна, нет, смею заверить вас и среди нас, русских, есть и домовитые и деловые. Я жизнь прожил, много чего повидал, но факт в том, что и эти русские без пороков при Советах так хорошо и зажиточно как вы, не жили, в среднем конечно. Я не хочу говорить про высших чиновников и всяких там воров, должностных и прочих, я имею в виду обыкновенных людей. Почему-то у вас эта, скажем так, наша, средняя категория населения имела возможность вот так,- гость обвёл рукой окружавшие его вещи,- относительно неплохо существовать. А у нас в России, извините, только ворюги, председатели всякие, секретари партийные и прочие граждане-начальники, или, разве что, где-нибудь по Северам деньги заработав, ценой собственного здоровья.

Женщина удивлённо смотрела на гостя, не понимая к чему он клонит, в чём и призналась:

- Я вас не совсем понимаю.

- Сейчас поймёте. Я вот к примеру, ваш покорный слуга, скоро уже сорок лет на ниве народного образования тружусь, и жена у меня тоже учитель, и тоже педстаж больше тридцати лет. Не пришлось нам по Северам да Дальним Востокам поработать, с повышенными коэффициэнтами, всё больше Сибирь да Казахстан, а потом вот здесь. Так вот, та власть, то государство, о котором вы тут тосковали, так всё устроило, что нам россиянам, не только русским, всем, ну никак было не разбогатеть, хоть сдохни на работе, только воровать, или через парткарьеру. Не верите? Вот я вам как на духу, за всю жизнь мы с женой двенадцать тысяч накопили. Это при том, что я непьющий и некурящий, и она не транжира. Сейчас конечно этим деньгам другая цена, но в девяностом году это была цена "Жигулей". Ну конечно кроме этого мы ещё двух детей подняли, сына и дочь, выучили, дом у нас, обстановка, довольно большая библиотека. Но на машину мы только к пенсии смогли деньги собрать, хоть и хозяйство у нас и корова и огород, само собой... У вас-то поди побольше было... к тому времени, до погромов?... А ведь вы с мужем лет на двадцать с лишком нас помоложе будете. Я не сомневаюсь, что и родители ваши и другие родственники побогаче нас в советское время жили, намного богаче. А вот у меня из всей родни я самый богатый, братья кулаком в шутку дразнят. А братья мои тоже непьющие и вроде на хороших местах, один даже кандидат наук...

Женщина оказалась совсем не готова к такому повороту и не знала как реагировать, а гость всё больше увлекался:

- Да чего моя родня, такие сбережения, как у меня, далеко не у всех имелись даже в нашей,

весьма не бедной по российским понятиям станице. А уж в Центральной России, в Сибири, какой там достаток, там куда беднее живут, сам видел, знаю...

- Нет... подождите, что-то я вас... Неужели вы хотите сказать, что при Советской Власти нам хорошо было за ваш, то есть русских, счёт!?- негодование приливом опять едва не подняло женщину с ящика, на который она вновь присела.

- Помилуйте, ради Бога,- старик хитро улыбался, в то время как примирительно поднятые руки говорили, что его не так поняли.- Я не собираюсь задевать ваших национальных чувств, я о власти. Видите ли, она просто вам больше позволяла, может, и невольно, в качестве компенсации за моральный ущерб, если можно так выразиться, за плохо вами перевариваемую роль младшего брата. Ну а вы, в свою очередь, в силу особенностей вашей ментальности, умели выбивать из той власти, московских правителей, больше выгод, прежде всего экономического характера... Это же неоспоримый факт, при довольно ограниченных природных ресурсах уровень жизни в Закавказье был значительно выше, чем в любой другой союзной республике...

- Не знаю,- вновь неуверенно отвечала женщина,- но я думаю, лучше жили там, где лучше работали, были более бережливы...

- Ну ладно, Бог с вами, раз вы в это верите. Тогда спор на эту тему в данный момент излишний. Мы отвлеклись, пожалуй вернёмся к нашему конкретному вопросу. Я понимаю, вы жертвы развала Союза. Поверьте, я искренне вам сочувствую. Но постарайтесь и нас понять. Процесс развала ещё не завершился и таких жертв, обиженных, гонимых будет ещё очень много. Вот-вот из бывших союзных и некоторых автономных республик хлынет поток русских беженцев, уже начался, возможно, это будет великий исход, обратное переселение народов. Поймите, вы нам совсем не ко двору. Вы только не обижайтесь, и не надо слёз, ими не поможешь...


4


Пока Анатолий в состоянии крайней обеспокоенности, навеянной встречей с братом и его приятелями, всё-таки продолжил путь и прокрался к огороду своей девчонки, где они регулярно встречались, она...

Таня, восемнадцатилетняя девушка, скорее обыкновенная, чем красавица, если иметь в виду лицо, и весьма привлекательная, если иметь в виду всё остальное, заканчивала мыть полы в своей хате. Её мать (та самая дородная тётка, что бегала к соседке сообщать о визите Николая Степановича) занималась приготовлением ужина на кухне и время от времени подходила к окну, устремляя любопытствующий взор на противоположную сторону, где через два двора наискосок располагалась хата, куда уже больше часа назад вошёл, да так до сих пор и не вышел, старик.

- Мам, ну я всё, вымыла!- с нетерпением прокричала, дабы быть услышанной на кухне, Таня. В спортивных брюках и старой кофте она стояла перед зеркалом и поворачивалась к нему то боком, то задом, то вполоборота, рассматривала себя. Старое, ещё девчоночье облачение было заметно мало, зато очень явственно обрисовывало уже весьма развившиеся женские формы. Пока дочь оглядывала себя, мать продолжала сновать от плиты к окну, чтобы не пропустить момента выхода старика от беженцев и по его настроению предположить, чем там закончилось.

- Мебель протёрла?- машинально спросила в ответ мать, выглядывая в окно.

- Протёрла, протёрла... поросёнку корм задала, курей покормила,- Таня предупреждала возможные последующие вопросы.- Ну что, пойду я?

Мать что-то ещё хотела спросить, но тут нечто булькающее перелилось через край кастрюли, зашипело, паром устремившись к белёному известью потолку. Она от окна кинулась к плите, убавила огонь и посмотрела на газовый баллон - не попала ли на него убежавшая жидкость. Дочь уже стояла в дверях кухни и, едва сдерживая нетерпение капризно-мученически морщила лоб и кривила пухлые губы... Наконец мать повернулась и, снисходительно улыбаясь - всё я про тебя знаю - проговорила:

- Ладно, беги... поди ждёт уже.

- Да ну тебя, мам,- Тане было обидно, что их отношения с Анатолием давно не являются ни для кого тайной и потому лишены определённой доли романтики.


Как Таня не спешила, но ей потребовалось ещё не менее десяти минут, чтобы переодеться, подкрасится, привести в порядок руки, точнее ногти (после мойки полов, они оказались в неважном состоянии), провести контрольный осмотр у того же зеркала. Наконец, она через боковую калитку выбежала в огород, пересекла его и в условленном месте, оглядевшись, негромко позвала:

- Толь, ты здесь?

- Здесь я,- так же негромко отозвался парень, маскирующийся в высокой траве за плетнём.

- Заходи,- Таня осторожно приоткрыла, стараясь не скрипеть, заднюю калитку...- Ну ты что?... Пусти... погоди... пойдём на наше место,- она энергично сопротивлялась рукам Анатолия.

- Это тебе за то, что опоздала,- Анатолий преодолел сопротивление, захватил шею девушки... нашёл её губы...

- Ты что? Совсем уже... удушишь ведь!... Смотри в помаде весь, я ж накрасилась, причесалась... С ума сошёл, медведь!- вырвавшись, почти искренне, но достаточно тихо возмущалась Таня. Оправив волосы и одёрнув бело-синий в мелкий горошек сарафан, открывавший руки, плечи и часть спины, она больно ударила Анатолия по руке и тут же, вынув из кармашка носовой платок принялась удалять с его лица следы помады.- Стой смирно... Пойдём и не наглеть.

По тропке меж грядок они пошли, Таня впереди, Анатолий следом, неотрывно уперев взгляд в налитые, туго обтянутые гороховым ситцем бёдра девушки. Возникло желание протянуть руку... Но Таня, бросив через плечо подозрительный взгляд, предупредила попытку:

- Не наглеть, я сказала!

Вблизи раскидистой, побелённой до середины ствола яблони, усыпанной красноватыми плодами, стояла переносная скамейка. Они присели.

- Знаешь, как больно сделал?- Таня, состроив плаксивую гримасу, потёрла шею.

- За дело... Думал, что я опоздаю, пришёл и почти полчаса тут тебя ждал,- и не собирался раскаиваться в содеянном Анатолий.

- Так ты спроси сначала, почему, а уж потом хватай... прямо зверь какой-то.

- А я лучше и сначала, и потом, и сейчас,- Анатолий вновь крепко ухватил девушку за загорелую руку выше локтя, обнял, повалил себе на колени и, изображая не то хищника, не то вампира поочерёдно впился сначала в её губы, потом в шею... плечи...

Таня на этот раз проявляла относительную пассивность, не противилась, и "отвечала", когда "по кругу" доходила очередь до, уже почти лишённых помады, губ. Танино смирение подвигло Анатолия на следующий шаг: в очередной раз наткнувшись на узкие сарафанные бретельки, он решил устранить эту помеху, а заодно приспустить пониже лишённый опоры сарафан. Но тут девушка воспротивилась, разгадав недвусмысленные намерения:

- Всё-всё... успокойся Толенька,- Таня придерживала одной рукой бретельку, второй отбивала попытки проникнуть под сарафан снизу... В то же время она делала попытки встать.

Анатолий отпустил было её, и тут же попытался, приподняв, посадить себе на колени. Но такое было возможно только при содействии со стороны девушки. Она же опять не "пошла навстречу" и у него ничего не получилось.

- Ну, ты что, Тань?- настала пора выразить неудовольствие и Анатолию.

- Что не можешь, не можешь...- смешливо поддразнила Таня.

- Кто не может, я!?- Анатолий уже собирался мобилизовать все имеющиеся у него физические силы, ибо находящейся в стадии хорошей упитанности Тане, хоть пока ещё было далеко до своей матери, но вес, тем не менее, она имела весьма приличный.

- Ой, Толь, не надо... Давай немножко так посидим,- она осторожно, как бы украдкой приложила свою тёмно-русую голову к его плечу.

Анатолий мгновенно обмяк и потерял свою агрессивность. Осторожно, словно боясь спугнуть, он опять задал свой первоначальный вопрос:

- Ты чего опоздала-то, Тань?

- Да мать с работы сегодня рано пришла, чуть не с обеда. У них в сельсовете сейчас бардак, никто не знает что делать. Вот мы с ней баклажаны и перец на зиму закатывали. Потом, то то, то сё. Уже к тебе собралась, тут ей полы мыть приспичило... А ты... ты чего сегодня делал?

- Да тоже, в огороде с утра. Отец с матерью, как в поле уезжали, наказали сливы, яблоки, груши, что попадали пособирать. Потом картошку на усадьбе копал. Я гляжу у вас падалицы мало, а у нас этот год прорва, и почти все червивые, особенно яблоки. Вот весь день и пластался один.

- А что Васька-то, разве не помогал?

- Васька?- Анатолий повёл затёкшим плечом. Таня отняла голову и удивлённо посмотрела на его вдруг ставшее озабоченным лицо.- Слушай, Тань, ты в курсе, что в станице про этих армян говорят, которые дома у Федюковых, Василенчихи, Крапивиных купили?

- Да нет. Я вообще-то не интересовалась... Мама, правда, что-то говорила отцу, что-то там было у них в сельсовете, но я это так, вполуха слышала.

- Говорят, в эту субботу их парни на дискотеку приходили и вроде бы с ножами.

- Да... ко мне Оксанка Рудая забегала, она там была, говорила что тоже, но сама не видала. Ой Толь, мне даже думать про них не хочется, сразу настроение портится. Неужто, теперь из-за них и у нас покоя не будет? Знаешь, не хотела тебе говорить, когда после зимней сессии домой от Мин-вод ехала, столько страху натерпелась. Представляешь, попала, полавтобуса одних ингушей ехало, и сколько там нас девчонок русских было, ко всем приставали. Жуть, и никто из мужиков, что там ехали, им и слова не сказал, боялись,- Таня с нарастающим беспокойством смотрела на хмурящегося Анатолия и вдруг заговорила с мольбою.- Толенька, я тебя прошу, когда в училище поедешь, ради Бога, с ними не связывайся, что бы ни случилось!

- Ну вот, а сама говоришь, никто слова им не скажет, боятся. А мне что же?

- Да брось ты, мало ли что я сказала, жизнь дороже. Сам же знаешь, они же звери, убьют, или покалечат, и ничего им сейчас за это не будет, откупятся, или в Чечне спрячутся... Я тебя прошу, Толь, ради нас... а!?- голос девушки дрожал.- Поклянись!

- Ладно, ладно, ты уж так-то не переживай,- он был явно растроган.- Не такой уж я дурак, чтобы на рожон лезть.

- И это Толь... в форме не езди, положи в чемодан. Они, если в форме одного увидят, обязательно привяжутся.

- Ладно, посмотрю.

- Чего тут смотреть. Я завтра прямо к матери твоей пойду и её настраполю, чтобы в гражданском ехать тебя заставила. Сейчас ведь такие безобразия кругом. Вон, говорят, из станиц, что по Тереку, все русские, кроме стариков, сбежали, из своих домов. От чечен спасу нет. И нам, как нарочно, армян этих подселили.

- Ну, у нас-то до такого не дойдёт, у нас не то...

- Что не то, сегодня не то, а завтра то же будет,- не отступала Таня.

- Ну уж нет, по Тереку там же территория Чечни считается, а у нас-то настоящая Россия.- возразил Анатолий.

- А Мин-воды, а Кисловодск, а Пятигорск, разве не Россия? А знаешь, что там творится, кто хозяйничает!? Даже у нас в Ставрополе чечены и те же армяне орудуют, их группировки, мафия. Нашей шпаны, даже духу нет. То ли они её всю перебили, то ли под себя ...

- Да знаю я всё это,- с недовольной миной остановил её Анатолий.- Во Владикавказе то же самое. Но, думаю, у нас в станице до такого не дойдёт, здесь всё-таки не город... Хотя... чёрт его знает, может и права наша пацанва.

- Ты это про что?- сразу навострила уши Таня.

- Да так, тебе это не интересно.

- Скажи, скажи,- вновь легко перешла на игриво-капризный тон Таня,- а то обижусь.

- Да вон,- нехотя отвечал Анатолий,- на свалке клапан от движка раскололи и финки себе точат.... И Васька наш там, как же без него. Боюсь я за него. Если до драки дойдёт, кореша его разбегутся, а он же нет, даже если один останется. А все эти чёрные, они же раньше взрослеют, в пятнадцать лет наши ещё сопляки, дети, а те уже и ножом пырнут, и бабу завалят.

- Да, верно, те что в автобусе до нас приставали, мальчишки совсем были, многие моложе меня... Ой, что же теперь будет?-Таня прижала руки к груди и испуганно посмотрела на Анатолия.

- Не знаю, может, скоро и у нас тут ни танцев, ни гулянок по вечерам не будет. Вон во Владикавказе никогда и не было. Пытались как-то лет, наверное, тридцать назад в центральном парке организовать, так каждый раз резнёй межнациональной заканчивалось...


Станица жила обычной вечерней жизнью горячей летней поры. Кончился рабочий день у служащих и они чинно, не спеша расходились по домам, так называемые, сливки местного общества. Испокон к таковым относили людей, не занятых физическим трудом, а в советское время на селе, сумевших увильнуть от такового, пристроиться где угодно и кем угодно, лишь бы не в поле, не на ферме, не на скотном дворе. Впрочем, это вовсе не означало, что среди колхозных служащих оказались сплошь одни легкотрудники. Нет, за это говорило и то, что большинство самых богатых дворов и самых ухоженных огородов и усадеб принадлежало именно служащим, а не рядовым колхозникам. Почему?... Да потому что служащие свои силы в основном прикладывали именно на личных подворьях, не желая по дешёвке гнуть хребет на колхоз. Настоящие колхозники, то есть члены полеводческих бригад появились гораздо позже, ближе к сумеркам. Их привозили в открытых грузовиках, в которых перевозили зерно. Они выгружались пропылённые, по-степному темнолицие, шумно-многоголосые. Молодых почти не было. И мужчины и женщины, в основном в промежутке от тридцати до пятидесяти лет - их родителям, вымуштрованным в сталинские времена, было не до будущего детей, как говорится не до жиру... А вот они уже не те, нет, наши дети на колхоз горбатится не будут, хватит и того, что у нас и родителей наших жизнь украли... Где-то с началом Перестройки стало модно рассуждать об украденной жизни и тут же определился "вор", тоталитарный коммунистический режим, дошедший до своего логического конца за семьдесят с небольшим лет, до того, до чего самодержавие "ковыляло", аж несколько столетий.

Имелась и ещё одна существенная, хоть и немногочисленная часть жителей - о ней уже упоминалось - те, что играли в казаков. Они всегда были есть и будут, любители играть в подобные игры для взрослых, всё равно в какие: в казаков, пролетарский гнев, или борьбу во имя чего-нибудь... лишь бы не работать, ни дома, ни в любом другом месте, нигде...

К вечеру всё меньше назойливой магнитофонной музыки, попсы и рока, наступило телевизионное время. Служащие успевали к семи часам, к просмотру "Богатых", которые плачут, а вот те, что вкалывали в поле, только к "Санте-Барбаре", начинавшейся в полдевятого, да и то не все...


Белый день заметно померк и за окнами хаты, где продолжали объясняться старик и женщина. В дверях время от времени слышался какой-то шорох и нечто похожее на сопение, видимо, кто-то из детей, наверняка старший, подслушивал. Но женщина толи не замечала этого, то ли просто не обращая внимания, продолжала взывать к собеседнику, стараясь тронуть его сердце:

-... Мы ведь всю жизнь в Азербайджане прожили... сначала в Менгечауре, потом мужа по работе в Кировобад перевели. А сейчас мы оказались людьми без Родины. И вот представьте, заявимся мы в Армению, как вы советуете, где у нас нет никаких родственников. Дети по-армянски совсем не говорят, мы с мужем очень плохо, а там ведь этого не любят. И потом, Армения уже приняла полмиллиона беженцев, и мы... В общем, ни на жильё, ни на работу рассчитывать не придётся. Ну и, сами знаете, какое там землятресение было страшное...

Несмотря на то, что женщина вкладывала в слова всю боль своей души, взывая к чувствам гостя, он на этот раз довольно бесстрастно реагировал на них:

- Всё это так, в Армении сейчас, конечно, тяжело и вас там ждут не распростёртые объятия. Но ведь главная причина не в этом, а в том, что вы отлично научились жить в диаспоре, особенно среди русских. Вы дружны, у вас налажена взаимовыручка, здесь же аморфное, плохо приспособленное к грядущей рыночной эпохе местное население, разобщённое, в значительной части спившееся, как вы считаете. Среди русских вы, не без основания, рассчитываете вновь добиться относительного благоденствия... Нет, теперь вы подождите, позвольте мне закончить мысль.- Россия ведь большая, тут и возможностей больше, которые вы энергичные, деловые, конечно же не упустите. А что в Армении, маленькой, со скудными ресурсами, на шее которой висит воюющий Карабах, которая в составе Союза процветала только благодаря хитрой перекачке средств из союзного бюджете в свой, республиканский...

- Всё это клевета, бред... ваша воспалённая фантазия!!- наконец справилась с негодованием и вклинилась в диалог женщина.

- Тем не менее, вы хотите закрепиться именно в России и согласны даже на сельскую местность. К тому же вы рассчитываете, и не без оснований, на патологическую жадность и беспринципность нашего чиновничьего аппарата... Супруг, кстати, ваш чем сейчас занят, не обивает ли пороги чьих-нибудь кабинетов?

- Да как вы можете!... Мой муж сейчас в Москве, он там с нашими родственниками.

- Ну вот, наверняка и родичей сюда тянуть будете, хоть и сами на птичьих правах.

- Да как вам ... у вас ни души ни сердца!...- женщина вдруг разразилась рыданиями.

Старик болезненно поморщился. Женщина обмахнула слёзы и заговорила с ожесточением:

- Родственники, это моя мама и моя тётя, они обе старые и больные. Они сейчас под Москвой в пансионате живут. Господи, если это можно назвать жизнью... Полтора года там промучались. Мы вот уехали, а они остались и брат мужа с семьёй. Там сыро, холодно. Ещё одну зиму мама просто не перенесёт, её надо срочно забирать.

- Я вам сочувствую... Но ваши слова лишь подтверждают мои. Если мы сейчас дадим слабину и позволим вам поселиться, здесь через два-три года будет проживать не шесть, а десятки армянских семейств, пойдёт лавинообразный процесс.

- О чём вы, какой процесс? Мы никому не мешаем, мы ведь купили пустующие дома. Ну почему мы не сможем здесь жить в мире и согласии?- женщина искренне не понимала собеседника.- Мы ведь приехали не конфликтовать, а жить и работать, мы же не попрошайки, не нахлебники, мы же... У меня красный диплом, благодарнисти от Минпроса республики, больше десяти лет педстажа... Муж, у него что руки, что голова, он любую машину хоть собрать, хоть починить...

- Карина Вартановна,- укоризненно перебил гость,- опять у нас в огороде бузина... Я понимаю, вам претит сама мысль вновь сворачиваться и искать другое место. Но поверьте, это неизмеримо меньшее зло, чем перспектива видеть в обозримом будущем наших детей вышедших друг против друга с оружием... Не возражайте, это случится. Ваша колония окрепнет, в ваших семьях по многу детей, они подрастут. Десятка лет не пройдёт и вечером по станице нельзя уже будет пройти без риска быть оскорблённой именно на национальной почве местной русской девушке... Это неоспоримый факт, так всюду случалось там, где компактно поселялись вы, извините, за расхожий штамп, лица кавказской национальности.

- Нет, это уж вы!... Да как же вы можете говорить, что хорошо знаете кавказские народы!? Да разве можно всех валить в одну кучу!?... Лица кавказской национальности... Это для репортёров московских... мы для них как негры, все на одно лицо. Но вы-то, столько лет рядом с нами прожили и туда же! Как можно равнять народы, ведущие своё летоисчисление с древнейших времён, имеющих великую культуру и диких горцев, христиан и мусульман. Да это самое тяжёлое оскорбление, которое можно нанести нам.

- Успокойтесь пожалуйста. Поймите, я вовсе не хотел задевать ваших национальных чувств. Но парадокс в том, что когда дело доходит до бытовых конфликтов на национальной почве, вы все ведёте себя совершенно одинаково, и армяне с грузинами, при наличии в вашей среде высокоинтеллектуальной интеллигенции, и мусульманские горцы, которые действительно, наличием столь значительной культурной прослойки общества похвастаться не могут.

- Нет... это неправда!

- Это очень нелегко, в разговоре с представителем другой нации признать наличие отрицательных специфических сторон характера своего народа. В вашем возрасте я, пожалуй, тоже на это не был способен. А вот сейчас, на склоне лет вижу и осознаю во что превратился мой собственный народ.- Старик вяло, с сожалением махнул рукой.- У вас хоть хватка есть, жажда деятельности, а у нас? Вон ведь всё здесь растёт, то чем ваши торгуют, а что толку. Ваши на всех рынках от Москвы до Владивостока, а нашим до Ставрополя везти лень. Причём лень не в смысле нежелания работать, а в смысле нежелания торговать. Создали большевики из нас поголовно нацию рабочих, крестьян и сотрудников НИИ. Да не только из русских. Татары вон тоже, какая до революции торговая нация была, а где вы сейчас торгующего татарина увидете, всех опролетарили. А вы вот нет, устояли. Потому вы и зажиточнее, и лучше готовы к капитализму.

- Простите, но я не вижу связи,- женщина недоумённо пожала плечами.- Мы же не торговцы и вообще...

- Торговля это просто наиболее характерный пример, ведь человечество ничего не придумало более выгодного в плане личного обогащения. Вот вы упомянули, что в Армении мало пригодной для жизни земли. Да у нас её много, но если мы начнём сейчас её уступать, то рано или поздно погибнем как нация, для нас это вопрос выживания. С этой целью мы и возрождаем здесь традиции казачества. Хоть природных казаков в станице раз-два и обчёлся. В двадцатых годах ещё местных жителей за поддержку белых почти всех выселили, а сюда красноармейцев демобилизованных заселили, иногородних, пришлых. Но делать нечего, за неимением гербовой придётся писать на простой... Я потомок некогда выселенного отсюда казака, и я буду воспитывать здесь казаков из потомков тех красноармейцев, и не сомневайтесь, воспитаю, только бы Бог здоровья дал ещё годков на десять хотя бы. А теперь подумайте, вы же как бельмо в глазу нам тут будете... деятельные, гордые, неуступчивые...


5


Мать Тани с нетерпением ожидала припозднившегося на работе мужа. Пошёл уже десятый час, когда, наконец, к дому, хрипя и стреляя карбюратором подкатил серый от пыли ЗИЛ, и из кабины попрощавшись с шофёром вылез бригадир. Лет сорока с небольшим, с уже наметившейся лысиной и сединой, среднего роста, поджарый и высушенный солнцем - это и был отец Тани.

- Ну, слава те... приехал наконец,- встретила его на крыльце недовольная супруга. В красном халате, крупная, холёная, рядом с субтильным и заморенным за день работой мужем, она казалась барыней, ругающей своего дворового мужика.- Ты, наверное, сейчас во всём колхозе один до темна работаешь. Все уже дома давно, или вон бухие с обеда шляются.

- Это у вас в сельсовете там... давно уж дома,- устало и беззлобно огрызнулся бригадир, проходя на веранду к рукомойнику.

Сняв рубаху, под мышками тёмную от пота, он долго, не спеша умывался, потом тщательно вытер сравнительно бледный, по сравнению с загорелыми лицом и шеей, мосластый торс. На кухне его ожидал ужин. Берясь за ложку, спросил:

- Танька-то где?

- Будто не знаешь, с Толькой в огороде.

Бригадир сочно захрустел овощным салатом и отреагировал на сообщение жены понимающим кивком.

- Слушай, Сём, посоветоваться с тобой хочу...- начала было жена подойдя к окну и всматриваясь в быстро сгущавшиеся сумерки.

- Давай потом, как поем,- не выразил желание совмещать ужин с ещё чем-то бригадир.

Жена обидчиво надула губы и замолчала, уставившись в угол, где чёрным лакированным полукругом выступала печка-голландка. Бригадир продолжал есть: салат, затем борщ, затем картофель с мясом, яблочный компот он почему-то предпочёл молоку, отодвинув кринку на середину стола. На десерт дочиста общипал три виноградные кисти и объел до корок два больших арбузных ломтя. Жена его больше не беспокоила, знала, бесполезно. Лишь когда он поев, прошёл в самую большую из имеющихся в доме трёх комнат, застеленную зеленым паласом, с большим, пять на шесть, почти во всю стену ковром и попытался капитально расположиться на диване против телевизора, она, наконец, нарушила нелегко ей давшееся молчание:

- Поговорить надо.

- Насчёт Таньки, что ли?- он бессильно уронил тяжёлые, тёмные кисти рук с проступившими, набухшими венами.

- Да нет... я о другом. Слышал, Николай Степанович приехал?

- Ну и что?

- А то, что он сейчас у армяшек сидит... ну, у этих, которые образованные, что в василенчиховой хате поселились. Три часа уже не вылазит.

- И что с того...хочешь сказать, что там мужик в отъезде?- в голосе бригадира послышались бедовые нотки.- Так Степаныч-то не баловал вроде никогда, да и не по годам ему...

- Ты как тот шелудивый, который всё о бане. Неужто, не понимаешь к чему я? Уговаривает он её, понимаешь... ну чтобы съехали отсель... Дошло?

- Ааа,- безразлично протянул бригадир и тоскливо посмотрел на телевизор, тускло блестевший в полумраке кинескопом.

- Ну, и что ты думаешь?- в ожидании ответа жена подошла совсем близко и всем своим внушительным корпусом буквально нависла над расслабленным, полулежащим, кажущимся рядом с ней таким маленьким и бессильным супругом.

Но бригадир подумал совсем о другом. Относительная темнота и затянутые в материю халата формы жены, совсем рядом... Он, видимо, вспомнил их мякоть, глубину, то что за долгие годы совместной жизни так ему и не надоело, не приелось... то чего в нём, состоящим из одних костей жил и мышц не было совсем. В противоположном поле физически притягивает прежде всего то, чем не обладаешь сам, не всегда, конечно, но часто... Пропустив вопрос жены мимо ушей, бригадир, повинуясь вдруг возникшему желанию, резко выбросил вперёд только что бессильно лежащие руки и сильным рывком притянул её на себя. Та, никак этого не ожидавшая, неловко повалилась на мужа, забилась в стальных объятиях.

- Ты что, сдурел?... Пусти... больно же... Что ты как мальчишка?!...

Бригадир легко справился со значительно превосходящей его размерами и весом женой, сдавил... За окном стемнело и смеющегося, довольного лица бригадира видно не было. Жена же в данный момент не имела возможности испытать то же наслаждение. Её голова была занята совсем не тем, к тому же женщины, как известно, не так быстро возбуждаются. Ей было неудобно, и просто больно... в конце-концов она взмолилась:

- Ну, Сём... ну погоди.... Танька сейчас придёт, а мы тут... Давай поговорим, это важно.

Бригадир выпустил жену, и она, красная, растрёпанная, поправляя сбившийся халат, потирая части тела, наиболее "пострадавшие" в ходе этой скоротечной борьбы, поспешила отойти на безопасное расстояние.

- Прям как маленький, во,- она покрутила пальцем возле виска.

- А что разве такой уж старый?- блаженно потянулся бригадир, улыбаясь и откидываясь на спинку дивана.

Жена включила свет, занавесила шторы и посмотрев на мужа покачала головой:

- А то нет, посмотри, седой уж, с плешиной вон...

Она совсем не сердилась но... Но сейчас её слишком занимал совсем другой вопрос, и всяким, как принято думать, "баловством" можно успеть заняться когда-нибудь потом, на досуге.

- Так, что ты про армяшек-то думаешь?- вновь завела свою "песню" жена.

- Ох, хо-хо,- помотал головой, словно отгоняя наваждение, бригадир.- А что я должен думать, моё какое дело?

- Да ты что... как это какое?- жена всплеснула руками.

Широкие рукава халата на мгновение открыли её полные округлые локти. Глаза бригадира вновь было заблестели, но жена выражала такое активное возмущение его безразличной позицией, что он больше не решился попробовать её на ощупь.

- Ты же член этого... станичного Сбора, тебя же от бригады избрали. А вопрос об их выселении на Сборе как раз решать и будут,- втолковывала жена поскучневшему мужу суть дела.

- Знаешь, Мань, у меня от своих забот голова болит, а тут ещё об этом думать. Кто там сейчас главный у нас, Степаныч, или ваш этот в сельсовете? Вот пусть и разбираются.

- Да сельсовет уже всё, весь вышел. Наш председатель против Николая Степановича не пойдёт, я то уж знаю. А колхозному плевать, он не местный, наворует денег, да подастся в город.

- А может всё и так обойдётся, а? Степаныч их, того, уговорит, они и сами уедут.

- Ты, ей богу, как дитё... Да никуда они отсюда не уедут, коли силком не вытолкать. Сам посуди, сколько их кругом понаехало, до нас вот добрались. И хоть с одного места, они потом уезжали?

- Не Мань, не неволь меня, я в таких делах не больно... Да и не пойду я ни на какой Сбор.

- Как это не пойдёшь!?- жена грозно упёрла руки в бёдра и вновь нависла над мужем, будто собираясь его бить.

На этот раз у бригадира не возникло и искры желания притянуть к себе роскошную супругу. Извернувшись, он привстал, юркнул почти под локтем у неё, нервно прошёл в сени, пошарил в кармане пиджака, достал пачку сигарет, вернулся в комнату.

- Ну, не могу я, Мань, там, с ними!- с гримасой отвращения он стал разминать сигарету.- Они ведь опять начнут выяснять, кто какого роду, кто казацкого, а кто нет. А я там самый безродный получаюсь, со всех сторон красноармеец, даже назвали в честь Будённого.

Жена вновь всплеснула руками:

- Вот чудо в перьях досталось, нашёл чего стесняться. Да со всей станицы, из трёх тысяч, и сотни не наберётся тех, кто от казаков народился, больше врут. Сам-то Николай Степанович только по отцу казак. Ты сейчас не о том думай.

- А о чём?

- О том, что колхоз, может быть, разгонят.

- Ерунда, брешут всё.

- Брешут не брешут, а уже о земле поговаривают, рано или поздно, говорят, делить будут.

- Эт ты брось. Это вам там совсем уже делать нечего, вот и выдумываете чёрти что до обеда, а после обеда по домам,- бригадир раздражённо смял, так и не закурив, сигарету.

- А ты меня не попрекай, что толку, что ты с зари до зари на работе. Сейчас не поймёшь, то ли заплатят вам, то ли нет. А я, знаешь, сколь по дому с этого самого обеда сделать успела, и Таньку, вон, погоняла, не дала валяться, книжки читать,- жена возмущённо сверкала глазами на присмиревшего под её взглядом мужа.

- Да я не попрекаю,- пошёл на попятную бригадир.- По мне, сама знаешь, баба дома сидеть должна... Да вот всё не так в этой жизни устроено.

- В той Сёма, в той. Сейчас другая будет, пойми ты... Советской власти конец, а ты никак не допетришь, как надрывался на колхоз, так и надрываешься, сколь говорить тебе можно. Протри глаза, вокруг посмотри.

- Да брось ты Мань. Что ж теперь, и хлеб в поле бросить, шаровары с лампасами напялить, да выпендриваться?... Вон у меня бабы с температурой в поле выходят. Сегодня Клашке Бояровой говорю: иди домой, полежи, только тогда и пошла, а так бы и работала, кабы не сказал.

- Дура, понимаешь, дура твоя Клашка и таких дур и дураков у нас пруд пруди. Они и при Советской Власти вкалывали за дарма, и в новой жизни ничего иметь не будут, при всех властях в батраках... Ты-то таким дурнем не будь. Сколь я тебе про Дырдина говорила, а про Жулина или Садового. Кто они, и кто ты? А как живут? И дома новые выстроили, и машины заимели. Дырдин вон и сыну "Москвича" купил. Вот те и кладовщик. А ты бригадир, передовик, и что имеешь!?... Грамот штук сто, так ими разве что подтереться!...

- Ну ладно, мы тоже не самые бедные,- резко перебил вошедшую в раж жену бригадир. Та замолчала и с обиженным видом отвернулась. Бригадир тут же снизил тон и вкрадчиво, произнёс,- Погодить надо ещё Мань, мало ли что.

- Чего годить?- вскинулась жена.- Я ж тебе толкую, кто поумней, уже землю присматривают, из колхоза выходить. И опять Дырдин вперёд всех. А кто ж как не ты знает, где какая земля?

- Ну, у вас там, гляжу, не сельсовет, а прямо какой-то штаб революции... только это, капиталистической... Ты от меня-то что хочешь, чтобы я втихаря землицу нам присмотрел, что ли?

- Ох и упёртый ты, Семён... Я тебе каждый день об одном и том же, а ты... Не будь бараном, поактивней, на Сбор пойдёшь - выступи, не отмалчивайся. К Николаю Степановичу поближе будь, услужи, если надо. Он, понимаешь, он сейчас сила. Когда армяшек выселять решать будут, и ты своё слово скажи, и во всём соглашайся с Николаем Степановичем.

Бригадир мрачно опустил голову.

- Люди всё-таки, да и натерпелись они. Как их гнать-то, там ведь у них детишки... совестно, проговорил он после короткой паузы.

- Ах, жалостливый какой... А ты подумал, что здесь будет, как подрастут эти их детишки. Вон под Армавиром из Спитака после землетрясения беженцев приютили, слышал... Знаешь, какая там сейчас напряжённая обстановка? И выжить их оттуда не могут, не едут назад, не хотят. И так от них прохода нигде нет... за станицу выезжать страшно, кругом они озоруют. А если этих поселим, то и по улице не пройти будет. Ты о дочери, о Таньке подумай...

- Погоди Мань,- бригадир, кривясь лицом, потёр лоб.- Сейчас ещё слезу пустишь. Я о том, что завтра будет, думать не хочу... а ты тут, вона, как Ленин... видишь далеко, на много лет вперёд. Только вон как вышло, оказалось, что и он ни черта не видел...


Младшие дети жались к ветхому крыльцу, боясь неотвратимо приближающейся темени. С веранды их окликал старший брат, не отходивший от двери и таким образом проверявший всё ли в порядке с младшими. Он же грозно покрикивал на них, когда те пытались через веранду мимо него проникнуть в дом. Особую настойчивость проявляла младшая сестрёнка, не желавшая осознавать важность происходящего в доме разговора, и давно уже рвущаяся к маме. При особенно громких восклицаниях матери, доносящихся из-за двери, мальчик весь подбирался, готовый кинуться по первому зову... - он остался за отца, старшим мужчиной в доме. А там, за дверью...

Разговор продолжался при тусклом свете сорокаваттной лампочки, засиженной мухами, оставшейся ещё от старых хозяев.

- Есть же масса примеров, когда армяне мирно уживаются с русскими. В той же Москве, Ростове, да и здесь в вашем Крае. Мы же столько времени в одной стране, одной жизнью жили, хоть вы и не согласны с этим,- женщина старалась говорить как можно дружелюбнее.- Пусть, пусть кое в чём вы и правы, пусть есть в нашем народе специфические черты, даже недостатки, которые мы приобрели за тысячелетия своей истории в результате соседства с малокультурными соседями. Но мы ведь не просто талантливая, мы очень талантливая нация и уже не один век обогащаем русскую культуру и науку!

Гость устало откинулся в кресле и нехотя, с некоторым раздражением в голосе будто вдалбливал прописные истины нерадивому ученику, ответил:

- Я же с этим не спорю, не ставлю под сомнение вашу талантливость. Но, извините, неужели вы не понимаете, что такое сосуществование, мирное и творчески-продуктивное возможно лишь в узком кругу высокообразованных людей?... Хорошо, Карина Вартановна, вижу, наш спор ни к чему не приведёт. Я не могу вас убедить, хоть всего лишь советую не искать угла по чужим людям, а обрести свою истинную Родину, даже если сейчас там тяжело, холодно и голодно. И поймите, наконец, своей земли мы вам не уступим, ни клочка, и рядом с вами жить не хотим.

- Да если бы она у нас была, Родина. Наша Родина Советский Союз, а его больше нет, и некуда нам ехать, понимаете, некуда!- женщина, сжавшись словно в ознобе, затихла в своём кресле.

В комнате повисло напряжённое молчание. Жалкая поза собеседницы подействовала на гостя. Он заговорил мягче:

- Ну, почему обязательно к нам? Уж если вы хотите только в России жить... Хотите добрый совет?... Не надо вам так упорно рваться в самые обжитые места, в Москву, на черноморское побережье, или к нам на черноземье Северного Кавказа. Эти места и так слишком плотно заселены, они заняты, оттого вам здесь такое сильное противодействие. Попробуйте в Нечерноземье, а ещё лучше в Сибирь куда-нибудь. Там вам легче будет прописаться и устроиться, хотя, конечно, климатические условия там суровые, особенно для вас, южных людей. Но, думаю, вам не до выбора.

- Да если бы у нас была уверенность, что со временем нас и оттуда... А так, не имея никаких гарантий... Почему мы должны с детьми и стариками ехать куда-то в тайгу? И какое для нас Нечерноземье... С нами ведь ни одна областная администрация, там в Центральной России, разговаривать не желает. Только руками машут: как можно, у нас тут исконная, чистая Русь, не дадим вам её, берёзовую, голубоглазую, исчернить-испоганить. В Москве хоть какая-то власть нас выслушивает, хоть что-то обещает, хоть мизерную но помощь оказывает, хоть пансионаты холодные, но всё же предоставляет.

- Возможно, в ваших словах и немало правды. Но основная, образно говоря, движущая сила ваших собратьев по несчастью, это стремление сидючи в Москве, под Москвой, в Сочи, высидеть себе прописку...

- Хватит! Я давно вас поняла... и ваше к нам... Ещё раз повторяю, не смейте путать нас с азербайджанцами и чеченцами, это они высиживают, покупают, у нас с ними нет ничего общего!

- Полноте, Карина Вартановна, чего уж там. Как во всех русских есть немалый процент финно-угорской и некоторый татарской крови, так и во всех вас, и в армянах, и грузинах есть и турецкая, и иранская, и горская. Историю ведь не перепишешь, у нас было многовековое смешение с волжскими и северными финно-уграми, двухвековое монголо-татарское иго, у вас несколько столетий ирано-турецких нашествий. Видимо, оттуда этот общий ген, который делает вас всех такими похожими, несмотря на разные веры и культурный потенциал, эти ваши характерные национальные особенности, о которых я вам толкую.

- Это бред какой-то!... Вы придумываете невесть что, потому что у вас нет законных оснований для нашего выселения, вам просто больше нечем оправдать!...

Гость снисходительно улыбнулся:

- Просто, я пока ещё надеюсь на ваше благоразумие, и мне очень не хотелось бы применять насильственные методы.

- Но вы же... вы же не имеете права, это самоуправство! У нас официальный статус беженцев... нам и в краевом Совете обещали и здесь, в вашем районном... Вы же просто самозванец, а официальная власть нас не гонит... не гонит!!

- Ну, не знаю... Ну, даже допустим невозможное, изведёте вы массу денег на взятки и подарки, и сделают вам временную прописку... Ну и что потом? Тогда вы уж точно войдёте в конфликт с нами, с казачьим движением, ну а мы ответим всеми имеющими средствами. И на работу я вас ни при каких условиях не возьму. Ведь История-то у нас уже другая, не СССР, а России. И я не вправе, вам, армянке, да ещё из другой республики, позволить преподавать этот важнейший сейчас предмет. И для мужа вашего никакой работы не предвидится в нашей "Сельхозтехнике". Это я вам тоже обещаю. Дояркой или скотницей пойдёте?... А супруг на трактор, или слесарем под тот же трактор?... Как, устраивает такая перспектива?...

Женщина молча улыбнулась одними губами, глядя в сторону, в темень за окном. Гость же решил вновь смягчить ситуацию и заговорил с участием:

- Я же всё понимаю... как вам досталось, и здесь тоже. Ведь это наверняка там в каком-нибудь краевом или районном начальственном кабинете вас с толку сбили, чтобы с рук поскорее сбыть. Дескать, в город не рвитесь, а лучше где-нибудь на селе, вот так, дома купите, благо продать есть желающие, а потом местную власть уговорите, уломаете. Что разве не так?

- Мы никуда больше не поедем,- женщина как не слышала предположений собеседника и как бы не ему, а самой себе говорила.- Некуда нам, да и маму срочно вывозить надо, там её туберкулёз доконает. А насчёт работы... Меня не возьмёте, а детей не принять в школу не имеете права, им учиться надо, и так уже третий год по-человечески не учатся. А ради детей я хоть в доярки, хоть куда... научусь, нас работой не испугаешь, лишь бы угол, крыша над головой была...


6


Таня и Анатолий совсем не пользовались возможностями, что им предоставили наступившие сумерки. Обычно, во время свиданий, он в эту пору "наглел" безудержно. Она, в свою очередь, ослабляла противодействие, смелее отвечала на ласки: темнота, как известно друг молодёжи, союзник влюблённых. Сейчас же они будто забыли, ради чего встретились. Сидя на той же скамейке они тоже в основном разговаривали.

- Эт верно... если бы всё получалось, как хочется,- мечтательно говорил Анатолий.- Вот поступили бы мы с тобой куда хотели, в Москве, так сейчас никаких проблем, круглый год бы виделись.- Он прилёг головой на колени Тани, а она одной рукой отмахиваясь веткой по мере надобности от комаров, другой поглаживала его короткие мягкие волосы.

- Да нет Толь, такого никак бы не могло быть. Я бы в прошлом году ни за что не поступила. Конкурс... я ж тебе говорила... Вот тоже нелёгкая дёрнула, с Катькой поехала. Мать предупреждала, она ж медалистка, всего один экзамен сдаёт... Не послушалась, дура. Хорошо, что ещё сообразила, как отлуп дали, сразу назад. В наш институт еле-еле на последний поток успела. Слава Богу, здесь-то баллов хватило.

- А если бы не успела?- задумчиво спросил Анатолий, поворачиваясь лицом прямо в полукружье таниного живота и начиная носом испытывать его упругость.

- Тогда бы домой вернулась, тут бы куковала.

- На ферму бы пошла?- Анатолий спросил озорно, со смешком.

- Да ну... что я дура, да и родители бы не пустили. Мать куда-нибудь бы к себе пристроила.

- А ты знаешь, я тебя сейчас на ферме представил, и самому смешно стало.

- Чего тут смешного?- Таня не больно шлёпнула Анатолия по щеке и будто бы с обидой отвернула его голову от своего живота лицом вверх

- Ну не злись, Тань... Просто несовместимо, ты и под коровой.

- Что несовместимо?... Свою-то корову я дою.

- Это не то, одну, да не каждый день.

- Ну да, не то. А ты вот сам попробуй, подлезь под корову. Вам мужикам, вообще легче жить, рассуждаете только. А у меня от одной и поясница отваливается, и руки болят.

Немного помолчали - Анатолий виновато, Таня обиженно - прежде чем он подобрал прерванную нить разговора:

- А я ведь когда в восемдесят девятом поступал в московское ВОКУ, почти поступил... на последнем экзамене срезался. Ну, у нас-то конечно попроще, в военные училища медалисты не идут. Если бы не этот чёртов билет по физике. Понимаешь, сидим три человека, справа у соседа билет - весь знаю, слева тоже, а свой... Как нарочно... Зато сюда, в наше, орджовское всех брали, тут каждый год недобор.

- А ты мне не говорил про это,- Таня удивлённо сверху вниз поглядела в его глаза.

- Про что... что наше училище одно из последних?... Про это как-то и говорить...

- Но ты же говорил, что ваше училище Аушев заканчивал?

- Ну и что... а как курсантов набирать, каждый год вербовщиков в другие училища посылают, подбирать, кто там не прошёл. Вот и меня так подобрали.

- Наверное, потому вас и закрывают, что желающих мало?

- Да нет, желающих-то хватает, только вот каких. Знаешь, сколько абитуры каждый год наезжает с гор, с Чечни, с Дагестана. Если бы их всех принимали, не училище получилось бы, а абрецкий стан. Но с грамотухой у них совсем завал. Им легче руку насквозь прострелить, чем сочинение написать. Осетин, тех ещё берут, а этих редко. Хоть кого, но лучше со стороны, чем этих, будущих Шамилей, или шейхов Мансуров готовить. У нас, наверное, половина курсантов таких как я, что в другие училища не поступили. Я с одной двойкой, можно сказать, вне конкурса прошёл. А там и такие были, кто с тремя поступал.

- Ужас какой. Неужто... Это какие же из них офицеры потом?...

Анатолий вскочил, будто его ужалили.

- Да вот, представь, отличники не хотят сапогами грязь месить, марщ-броски эти... будь они прокляты, кроссы, перловку с овсянкой жрать, портянки чужие нюхать!- вдруг прорвало его в ответ. Тут же с остервенением он ударил себя по лбу, придавив впившегося комара.

- Ты что, Толь?... Я ж не тебя имела в виду... садись,- Таня, оправдываясь, стала ластится к нему боком.

- Да знаешь, иной раз троечники такими головами оказываются, а те же отличники на поверку ни на что серьёзное не способны, обыкновенные зубрилы. Помнишь, как ты про Жулину говорила, что день и ночь зубрит?

- Нет Толь, про Катьку... это я от зависти. Она усидчивая... Не все же усидчивые дуры, и она такая. Медаль у неё честная, тут говорить нечего.

Анатолий молча отмахивался от комаров, и Таня, чувствуя что он ещё злится, сменила "направление" разговора:

- А может и к лучшему, что в Москве ни ты, ни я не учимся, зато ближе к дому. Ой Толь,- Таня вдруг забеспокоилась,- ты ж говорил, что вас теперь могут по другим училищам разбросать?

- То, что училище наше расформировывают - это однозначно, приказ есть. А вот как с нами, пока не знаю. Наверное, всё-таки здесь доучат, последний курс как-никак. Хотя может и разбросают, второй и третий курс наверняка разбросают. Сначало ракетное, теперь наше закрывают. В городе одни МОПы останутся.

- Странно, нигде больше МВДешников не называют как у вас, МОПы.

- А в этой Орджонке... Всё никак к Владикавказу привыкнуть не могу, да и какой это Владикавказ, того города давно уже нет, с революции. Орджонка, она и есть Орджонка, куча говна и грязи. Там и говорят-то, как не по-русски. Я ж тебе говорил, всё по своему называют, двойку если получил - говорят тахан заработал, отца паханом зовут, мать - маханей.

- Как у уголовников что ли,- недоверчиво спросила Таня.

- А там весь город приблатнённый. Народ весь какой-то гнилой, хоть русские, хоть нерусские. За три года мне этот город во где,- Анатолий чиркнул ребром ладони по горлу.- Поверишь, у нас старшекурсников свободный выход в город, так в такой город и идти не хочется, срань эту обкуренную смотреть.

- А ты и не ходи, Толенька,- чуть не с радостью подхватила Таня.- Доучись, последний год остался, а там, может, в хорошее место распределишься.

- Не, Тань, сейчас вряд ли распределишься,- тяжело вздохнул Анатолий.- Это раньше можно было распределиться в ГСВГ, или Центральную группу, это в Чехословакии, в Венгрию или Польшу можно было попасть. А сейчас, скорее всего, на Дальний Восток или на Север, сопли морозить загудишь. В Московский, или Питерский округ не пробиться, там одна блатота.

- Ой, ну и что? Пока молодой можно поездить, мир посмотреть.

- А где ты институт будешь заканчивать? Я же ждать не буду, сразу тебя заберу.

Таня теснее придвинулась, прижалась головой к плечу Анатолия. Его слова, конечно же, тронули её.

- Как нибудь перебьёмся. Ездить буду, если перевестись некуда, или академ возьму, - будущее в этом плане пока не казалось Тане слишком сложным.

Анатолий в ответ обнял её за плечи... Потом задумался...

- Слушай Тань, знаешь, со мной Николай Степанович говорил... ещё до своего отъезда. Я тогда только в отпуск приехал, второй день наверное... Я уж и забыл, а вот сейчас вспомнил. Он зачем-то к отцу приходил... А может и специально, чтобы со мной поговорить, не знаю. В общем, он мне интересное предложение сделал. Понимаешь, план у него есть, казачью заставу здесь в станице соорудить, официально с разрешения властей, со штатом.

- Какую ещё заставу?- Таня чуть отпрянула, и смотрела настороженно.

- Ну, казачью, своего рода отряд самообороны. Он говорил, всё равно казачьи войска рано или поздно будут возрождены, иначе тут жить невозможно будет, всё к тому идёт. Вот он мне и предложил, если что, в эти войска потом перейти. А? Представляешь, прямо тут, дома служить. И я уж не лейтенант буду, а хорунжий, форма-папаха и черкеска,- Анатолия явно воодушевляла такая перспектива, а вот Таню... Она даже отодвинулась от него.- Ты чего, Тань? Ведь тогда и ехать никуда не надо, и ты в нашей же школе работать будешь, как кончишь... Вот только, боюсь, ещё не скоро это случится, по дырам успеем мы с тобой натаскаться. Видел я на стажировке, что эти гарнизоны из себя представляют - мрак,- с сожалением произнёс Анатолий.

Таня в ответ нерадостно вздохнула:

- Глупый ты, Толь.

- Это ещё почему... ты что, не веришь!?... Это не я, это ты глупышка. Черные вон как наглеют, без самообороны никак не обойтись.

- И ты что, серьёзно собираешься здесь служить?- почти с вызовом спросила Таня.

- А почему нет, конечно.

- Ох дурень, ты дурень... ничего не понимаешь. Ты хоть думаешь о том, с кем тебе дело придётся иметь на той заставе!?... Я уехать, понимаешь, уехать отсюда хочу... подальше, хоть к белым медведям, но чтобы от этих зверей подальше!!... Ты говоришь, застава... Да тут сразу война начнётся, как вы хоть одного из них... они же... Наркоту, оружие, они же это и туда и сюда везут, машины ворованные перегоняют. А я, значит, трясись, жив ты или нет,- Таня вдруг закрыла голову руками и заговорила со слезами в голосе.- От них не заставами, а стеной, рвами отделяться надо, а пока эти, в Москве, поймут, что нам с ними в одной стране нельзя, знаешь сколько народа погибнет... сколько женщин, девчонок здесь они испохабят!?... Вон у нас, чуть стемнеет, с общежития боимся выйти, насилуют, и только русских. А если ловят, так обязательно насильник чёрный... Я... я не хочу, не хочу здесь... не хочу, чтобы это зверьё моего мужа убило! Бежать отсюда надо, куда угодно, только подальше, туда где их нет!

- Ну, что ты, Тань,- растерянно развёл руками Анатолий.- У нас-то до такого не дойдёт.

- Я учусь с девчонкой, она со станицы, что в Чечне. Знаешь, чего она порассказала, повторить страшно. И тоже там когда-то думали, что до такого не дойдёт... Жизнь она одна, и я не хочу её в страхе прожить... за тебя, за детей наших... Нет, жить только там, где никаких чечен, ингушей, ногайцев, кабардинцев... У меня подружка, в аудитории рядом сидим, она с Урала... говорит, со всеми жить можно, и с татарами, и с башкирами, а с этимим нет... всё удивлялась, как мы их тут терпим,- Таня шмыгнула носом и отёрла выступившие слёзы.

- Успокойся Тань,- Анатолий привлёк девушку к себе.- А ты ведь мне ничего не говорила... ну что у вас по ночам опасно.

- Ой, ты только не беспокойся. Я ведь не дура какая-нибудь, я осторожная и по вечерам не шляюсь. Да и зачем мне, у меня ведь ты есть.- Таня сильнее прижалась к Анатолию и затихла.

- И всё-таки бегство это не выход... кто-то должен же против них...

- Пускай кто другой, мы и так насмотрелись, натерпелись от них, я с детства их боюсь. Помнишь, я тебе говорила, как меня маленькую проезжие чеченцы напугали? Я ведь потом месяц заикалась. Они же пообещали меня... И это не шутка была, так не шутят с десятилетней девочкой. Они именно оскорбить меня хотели, мы вот так можем с вашими девчонками и женщинами, а вы вот не посмеете нашим такое сказать. Да разве мне одной такое говорили. На Кавказе наверное нет ни одной русской женщины, которую бы за жизнь чёрные не оскорбляли хотя бы словесно.

- И всё равно Тань, бежать нельзя отсюда. Родители наши здесь, родственники, и сами мы здесь родились. И потом, что же последние тёплые места им отдать? В России сейчас благодатнее мест чем наши и Кубань нет,- не очень уверенно убеждал Таню Анатолий.

- А по мне покой, он дороже всего. Николаю-то Степановичу чего, он старик уже, а под пули и ножи тебе подставляться придётся,- не отступала от своего Таня.

- Да брось ты Танюш переживать раньше времени. Если границу настоящую сделают...

- Какую границу? Ты как маленький. Я ж тебе говорю, сначала тут крови да слёз прольётся невесть сколько... Хорошо хоть ваше училище в осетинском городе, эти всё-таки не такие.

- Да уж осетинский,- Анатолий презрительно усмехнулся.- А ведь Владикавказ казаками основан, как и Грозный... отовсюду вытеснили. И у нас тут тоже давно в станице другие хозяева были, если бы и наши земли в какую-нибудь автономию отдали... Да, разрушили большевики единую казачью линию обороны, с того тут и бардак кругом, беспредел. А насчёт осетин... Знаешь, какая разница между ними и теми же чеченцами?

- Конечно знаю, эти мирные, а те нет.

- Мирные?- Анатолий растянул губы в усмешке.- Наш ротный про их мирность как-то рассказал. Где-то лет пятнадцать назад, случай был. Перегоняли по городу, по Орджо, БТР с Тарского ущелья, с полигона. В кабине как положено, старший - офицер и водитель - солдат, оба русские. Тут автобус у остановки затормозил, и из него пассажиры толпой. Одна девчонка-осетинка автобус не с той стороны обежала, правила нарушила, и прямо под заднее колесо тому БТРу залетела.

- Ужас какой!- округлила глаза Таня.

- То ещё не ужас, главный ужас потом был. Всё быстро случилось, водитель ничего сделать не успел... остановился, выскочил, девчонку из под колеса вытащил... поздно уже, конечно, было. Так, вот, та же толпа с автобуса, а там почти одни осетины были, тут же на месте забивает водителя, насмерть, невинного, а у старшего дверь придержали, чтобы выйти не смог.

- Господи... зверьё они и есть зверьё... все!

- А вот и нет, разница есть. Ротный нам её и растолковал, эту разницу. Осетины, своего рода, честность проявили, за одну осетинскую жизнь, одну русскую. В такой ситуации чечены, или ингуши обоих бы кончили, а БТР сожгли, или в горы куда-нибудь угнали и спрятали. У них там в горах, говорят, этого оружия видимо-невидимо, они его с прошлого века там копят и хранят. Так, что все они нас ненавидят, только одни больше, другие меньше, и на наше счастье друг-дружку тоже. Если бы не было нас, они бы давно друг-дружку...

- Тань... Танька, ужинать иди! Где ты тама!?- послышался голос таниной матери.


7


Старшее поколение жителей станицы, пенсионеры, не найдя за день понимания и сочувствия у внуков, перекинулись на вернувшихся с работы их родителей, призывая последних к воздействию на подрастающее поколение. Юная поросль стала в последнее время сильно сомневаться в героике и прогрессивности лихих дел своих прадедов, более того, некоторые непроч были и отречься от такого родства. Ох, как в иных семьях нервировали стариков внуки. И не так музыка, этот рок чёртов, или джинсы их доставали, это ещё куда ни шло. Но как выдержать, насквозь "красному" уму и сердцу, привыкшим слепо верить... Как выдержать, когда вдруг паршивый щенок возьмёт да и заявит, что белый генерал Шкуро, оказывается, воевал за Россию, а красный герой Ваня Кочубей, бандит и пособник шайки интернационалистов, Россию ненавидевших... и многое ещё в том же духе... Ох уж эта школа, ох уж этот директор - сын беляка. Да за такое в их время... но время, увы, другое.


А в тускло освещённой комнате женщина с неослабевающим упорством продолжала убеждать гостя:

- Но войдите же и в наше... в их положение.. Наши мальчики здесь пока ещё чужаки, и просто вынуждены объединиться. На нас же здесь сразу косо смотреть стали, будто мы цыгане какие, кур и детей воровать приехали. Наши девочки вообще от домов отходить боятся, а мальчиков дразнят... сами знаете как. Это же оскорбляет их национальное достоинство, вот они и ощерились.

- А почему бы им не потерпеть, уступить, а?- последовал вроде бы доброжелательный совет гостя.- Хоть для начала. Вы же к нам приехали, а не мы к вам. Ну, встретили вас недружелюбно, ну так вы придержите гонор, попробуйте подделаться под местных, раз жить здесь собрались. Уговорите детей избегать конфликтов, забудьте хоть на время эту свою гордость невозможную.

- Гордость говорите забыть... А может и честь тоже!?- женщина вновь оказалась готова "воспламениться".- Вы что же предлагаете нам евреями стать? Нет, мы армяне, ими и останемся, и ноги о себя вытирать никому не позволим!

- Гордость, честь... это, конечно, хорошо, но в вашей ситуации... подумайте. Нормальный человек не должен быть прежде всего горд тем, что никому не уступает дороги,- укоризненно покачал головой старик

- Хорошо... Но подумайте сами, разве могут наши дети вырасти теми самыми нормальными людьми, если с малых лет будут унижаться и подлаживаться, плясать под чью-то дудку, тех же местных хулиганов?- стояла на своем женщина.

- Ну вот, на колу мочало... У нас даже понятия о нормальном человеке несколько разные, именно с национальной точки зрения. Трудно нам друг друга...

- Ну почему же... Мы же разумные люди, неужели мы не сможем договориться?!- вопрос женщины прозвучал как мольба.

- Ничего не выйдет. Наш разговор теряет всякий смысл. А раз так, то я вам уже вполне официально заявляю: вы проживаете на данной жилплощади незаконно. В связи с этим постановление о вашем выселении и выселении остальных семейств беженцев в ближайшие дни будет обсуждено и, я в этом не сомневаюсь, утверждено на станичном Сборе и согласовано с Сельсоветом.

Хотел я вас по-хорошему уговорить...- старик взялся за шляпу, явно собираясь уходить.

- Подождите!...- женщина решительным жестом удержала его на месте, и... замолчала. С полминуты она собиралась с духом. Её лицо приобрело какую-то одержимость, словно она перешла черту за которой...- Что ж спасибо, что были со мной предельно откровенны. Я тоже хочу ответить тем же... Вы же... вы же...- она словно набрав воздуха кинулась в "воду". - Вы же все в массе своей бедняки, всегда таковыми были, исторически. Богатый, зажиточный человек у вас редкость, всё равно какой, честный или вор... А после семнадцатого года вы и тех немногих перебили, выгнали, извели. Только не надо утверждать, что это вам евреи с армяшками организовали. Вы сами этого, ваши предки хотели, нищие. И сейчас в массе своей вы потомки тех нищих, не способные жить, не завидуя более богатым. Всюду причины ищете, почему кавказцы богаче вас живут, почему евреи, прибалты... Просто у нас нет такого чудовищного преобладания потомственных нищих - вот и всё, все причины, всё остальное - следствие. И насчёт власти скажу вам. Кто бы ни сидел в Кремле, власть всегда вам подыгрывала, нищим, а не зажиточным армянам, грузинам и прочим. И сейчас... Зачем устроили эту гонку цен, инфляцию... разве вы так много потеряли? Как вы говорите, у вас двенадцать тысяч было, и это сейчас не деньги? Да, у нас было куда больше. А у некоторых, кто с нами приехал, во много раз больше. Но вся эта инфляция для того и организована властью, чтобы в первую очередь зажиточных разорить, тех кто работал, копил и считал деньги, чтобы опять всех сравнять. Сейчас уже и мы почти нищие, и у нас ничего нет!...

Старик слушал не перебивая, только постепенно серел лицом, каменели его скулы. Женщина, увлёкшись, жестикулировала, ходила по комнате, вернее, по имеющемуся в её распоряжении маленькому пятачку, свободному от ящиков. Иногда она прерывала свою речь нервными смешками, или всхлипами. Она явно имела целью сказать всё на одном дыхании, будто для этого её предоставлялась последняя возможность.

-... Ну а насчёт нашего национального характера, нашей гордости... Вам что же мало того, что мы язык свой забыли, говорим на вашем? А вы, хвалёная русская интеллигенция, вечно за что-то страдающая, но не способная устроить себе нормальной обеспеченной жизни, в то же время обладаете исключительной способностью душить культуру других народов. Ведь всё кругом было русское, хоть и звалось советским. Кино, книги, газеты, телевидение. Как же нам сохранить свои корни при такой с вашей стороны культмассовой интервенции? У нас только что и осталось в характере, в быту своё "я" сохранить. Наша гордость, темперамент вам поперёк горла? Но это, может быть, наша последняя отличительная черта, не позволяющая нам потеряться в вашей среде!...- женщина остановилась, глядя в упор на застывшего в кресле гостя.

Тот ещё несколько мгновений продолжал пребывать в сидячем столбняке, потом с некоторым усилием стряхнул оцепенение, вытащил платок и отёр появившиеся на лбу капли пота - духота, а может быть и внутреннее напряжение дали о себе знать.

- Нда... однако. Успокойтесь пожалуйста Карина Вартановна. Союза уже полгода как нет, и, надеюсь, больше не будет. Пора уже про него если не забывать, то говорить в прошедшем времени. Надо смотреть в будущее, ведь вы ещё относительно молоды. Я вас понимаю и нисколько не в обиде за нелестную оценку качеств моего народа. Конечно, я не со всем согласен, но кое что бесспорно, чего уж там. Мы подвержены одной болезни, в чужом глазу и соринку видим, а в своём... Вот вы говорите культурная интервенция, а нам кажется просветительская миссия, приобщение к великой русской культуре и так далее. Всё это очень сложно, не стоит продолжать. Вы не против?

- Я не хотела этого говорить... вы меня вынудили!- в отчаянии воскликнула женщина.

- Ну, и отлично. Мы слишком далеко ушли от наших насущных проблем. А они таковы, что сейчас вы беженцы, причём хоть и русскоязычные, но не русские, к тому же, как сами изволили признаться, ко всему русскому испытываете своеобразную аллергию. И, тем не менее, вы с завидным упорством собираетесь тут жить, несмотря на то, что относятся к вам тут далеко не дружески.

- К нам нигде, понимаете, нигде не относятся дружески. Мы ни где не встречали искреннего участия!

- Ну а чего же вы хотите, при вашем болезненном чувстве национального достоинства. Вы же не желаете принимать правила, по которым живёт этот вам крайне обрыдлый и чуждый народ. Вы хотите здесь жить по своим законам, и оправдываете свою бытовую неуступчивость тем, что де в культурном и политическом аспектах много уступили... Вот в кратце, отжав воду эмоций, я пересказал ваш вдохновенный монолог...


8


Огонёк тлеющей в темноте сигареты приближался. Вартан, загнав младших на терассу, притаился возле крыльца, стараясь разглядеть подходившего. Не доходя шагов пять-шесть, невидимый человек остановился и, прислушиваясь, тихо и протяжно свистнул.

- Это ты, Ашот?- вполголоса спросил Вартан.

- Я... Где ты Вартан?- подошедший, вынув изо рта сигарету, всматривался в темноту.

Вартан вышел из своего укрытия на бледный свет, струившийся из-за наполовину залепленных газетами окон. К нему подошёл парень лет восемнадцати, в светлой рубахе и джинсах, с длинным горбоносым лицом и густой шапкой чёрных жёстких волос. Он был высок и гибок, как хлыст - казалось, что если его перегнуть головой к пяткам, изогнётся легко и свободно. Они обменялись рукопожатиями и Ашот, кивнув на светящиеся окна, спросил:

- У вас там, что гости?

- Да директор школы к маме пришёл,- тихо ответил Вартан.

- Ну и что там он?...- многозначительно недоговорил Ашот.

- Не знаю... слышно плохо,- словно оправдывался мальчик.- Давно уже говорят, когда пришёл, ещё светло было.

- Понятно... Наверное уговаривает уехать отсюда?

Вартан опустил голову - ему было стыдно, что он сказал неправду. Тут же вскинув голову, он решительно и зло признался:

- Ещё как... прямо из кожи лезет. А мама ему - нет, и всё. Никуда, говорит, не поедем и права не имеете нас гнать.

- Давай отойдём,- Ашот потянул мальчика за рукав в сторону от света и от веранды, так как брат и сестрёнка Вартана, то и дела высовывали оттуда свои рожицы, слушая о чём они говорят.

- Слышь, Вартанчик, курнуть не хочешь, кайф словить?- спросил Ашот, когда они отошли.

- Чего курнуть, план?... Не, я не буду,- Вартан смущённо замотал головой.

- Как хочешь, а то ведь... Знаешь сколько один такой косяк стоит?- Ашот помахал рукой с зажатой между пальцами сигаретой.- А тебе бесплатно, цени,- Ашот с наглядным наслаждением затянулся и, явно желая произвести впечатление на мальчика, медленно выпустил дым.- Вишь, ни один комар не пристаёт... Ладно, хорошего помаленьку,- он затушил недокуренную "косую" сигарету и бережно спрятал её в карман рубашки.

Эффектное дымоиспускание Вартан не оценил, так как они вышли из полосы света, но комары действительно как будто не желали вкушать попутно с человеческой кровью никотин с анашой. Вартан был намного ниже Ашота. Чтобы не задирать голову при разговоре он несколько отступал назад, а его собеседник, напротив, наровил подойти ближе, и так они пятились вдоль дома.

- Ну, так ты, что надумал-то насчёт моего предложения?- спросил наступая Ашот.

- Знаешь, нет... не могу я сейчас ехать с тобой,- в очередной раз сделал шаг назад Вартан.

- Да я же не говорю что сейчас. Я и сам ещё не знаю, когда поеду. А если потом?... Пойми такому парню как ты здесь ловить нечего. Хочешь я с твоим поговорю?

- Нет Ашот, не надо, я не поеду. Школу закончить надо... и родителям помочь,- продолжал оправдываться Вартан, но уже не пятился, а встал как вкопанный, ибо дальше начинался заросший бурьяном огород.

- Да брось ты... зачем она сейчас нужна, эта школа? Восемь классов у тебя есть, и хватит, больше не понадобится. А мне, сам знаешь, как надёжный напарник нужен, компаньоном моим будешь. Мы ж такие бабки с тобой срывать будем.

Вартан несомненно был польщён - слова старшего и авторитетного парня будоражили самолюбие мальчика. Но он снова проявил непреклонность:

- Нет Ашот, я от родителей сейчас уехать не могу. Без меня тяжело им будет. Отец за бабушкой поехал, а она у нас болеет... Не могу я.

- Как знаешь,- разочарованно проговорил парень.- Давай присядем.- Они сели на поваленный столб, когда-то державший отсутствующий теперь плетень.- Знаешь, если бы у меня были отец и мать, может я бы тебя и понял, а так...

- У тебя же есть дядя и его семья.

- Есть-то есть...- неоднозначно произнёс Ашот, но добавил уже твёрже.- Потому я и с ними пока... Но насовсем - нет, ни за что не останусь. Как устроятся, сразу назад, в Москву рвану... Они же все как слепые, вроде глазами смотрят, а не видят ничего, хоть дядя мой, хоть твои родители. Ты не обижайся, но они все не понимают, что сейчас жить, как они жили, нельзя.

- Как это... А ты что знаешь как надо?- обида за родителей слышалась в скептическом вопросе мальчика.

- А ты зря не веришь мне, я действительно знаю. Я видел, как сейчас люди живут по новому, какие башли зашибают, и не втихаря, а в открытую... И поверь, ничего здесь, в этой дыре у наших не выгорит, если они и дальше также вести себя будут.

- А как же надо?- по-прежнему недоверчиво, но с интересом спросил Вартан.

- Я как здешних куркулей увидел, сразу понял - не дадут они нам здесь спокойно поселится. Тут совсем другую политику надо вести. Нам ведь чего надо-то? Прописку. А им, чтобы нас тут не было. Вот и договорились бы, навродь брака фиктивного: они нас тут прописывают, а мы бы все где-нибудь в Пятигорске, или Ессентуках попристраивались... В Москве ведь многие наши так делают, прописаны в Подмосковье, или даже дальше, а сами в Москве живут, дела делают... Я к дядьке было сунулся, также вот объяснил, да разве его пробьёшь, честный очень. Задумал здесь пошивочную мастерскую организовать. Во... как ребёнок несмышлёный, ей-ей... Разве дадут ему здесь... и никому из наших не дадут... Не понимает. А портной он классный. Я ж говорил тебе, он в Баку в военном ателье работал, на генералов мундиры шил... И зачем в эту дыру понесло,- Ашот в сердцах плюнул и тоскливо посмотрел на желтеющие огоньки близлежащих домов.

- А куда же нам ехать... нас ведь и так нигде не принимали?- недоумённо и в то же время с отчаянием спросил Вартан.

- Да никуда. Не надо было вообще дёргаться. Сидели бы как сидели под Москвой. Со временем как-нибудь бы там прописались.

- Это тебе рассуждать хорошо. Ты же там почти и не жил, в пансионате, в Москве всё пропадал. А мы, знаешь, как в зиму намучились. Холодно, сортир на улице... спали, сверху матрац, иначе замерзали. Малыши из простуд не вылезали, а старики...

- А знаешь, почему вы так мучились, а я нет?- перебил Ашот.- Потому что у моря погоды ждали, что кто-то к вам придёт, накормит и обогреет. А кто не сидел, а дела делал, тот не мёрз, не болел и кучу бабок огрёб... Ишь, по специальности им работу подавай. По сорок-пятьдесят лет прожили, а не понимают ничего. Какая специальность, когда кругом сокращения. Вот у меня никакой специальности, да и на кой она нужна сейчас. Знаешь, сколько я в Москве зашибал, пока вы там от холода и сырости загибались?... Сейчас крутиться, торговать надо?

- Мои мать с отцом не для того учились, чтобы за прилавком стоять,- мрачно но гордо повторил Вартан то, что не раз слышал в разговорах родителей.

- Во-во, и мой дядька тоже примерно так шурупит... А я вот стоял за этим самым прилавком, и знаешь по-скольку имел?

Вартан затаил дыхание, он даже подался к собеседнику и с интересом спросил:

- По-скольку?...

Со стороны улицы послышались девичьи голоса и громкий смех. Компания из нескольких девочек-старшеклассниц проходила мимо в сторону центра станицы. Ашот словно забыл о Вартане, всматриваясь в силуэты удалявшихся довольно крупных школьниц. Наконец он словно очнулся и обратился к немало удивлённому его поведением Вартану:

- Единственное, что здесь стоящее, так это биксы... Даа, дети природы, как говорит Самвел. Лучшее, что есть у русских в их нации, это их бабы, девчонки. Мужики у них так себе, или бухают по-дурному, или ни рыба, ни мясо, деловых мало. Самвел мужик умный, он во всём этом во как секёт. Помнишь Самвела?

- Какого Самвела?

- Ну, солидный такой, с лысиной, лет сорок ему. Он часто в пансионат приезжал. Он наш земляк, с Баку, лет десять уже как в Москве живёт, женился там. Вот у него, я понимаю, шар варит, так варит. У него в Москве сейчас четыре палатки коммерческие, одна даже у самого дворца спорта Олимпийский. Я ведь у него работал, товар помогал развозить, разгружал, и за продавца стоял, в общем, на подхвате был и вообще...- последнее слово Ашот произнёс со значительным полунамёком, дескать, всё рассказать не могу.

- Шестёркой что ли, подай-принеси?- мальчик полунамёка не оценил и спросил с ехидцей.

- Что-что... шестёркой?- переспросил с усмешкой Ашот.- А ты знаешь, сколько он мне плател за такое шестерение?... По восемь-десять штук... Секёшь какие бабки он сам имеет, если мне по столько отстёгивал. У него там всё на мази, друзья, знакомые, шуры-муры. Продавщицами у него русские девчонки работают. Клёвые тёлки... Он их всех... Секёшь?

- А чегож он своих-то не берёт? Вон у нас сколько народу работу найти не могли.

- Коммерция Вартанчик, у неё свои законы,- вздохнул Ашот.- Он бы взял, свои-то конечно надёжнее, но когда в той же палатке армянин, или армянка сидят, выручка уменьшается. Я сам, когда за продавщицу оставался, видел, как сразу рыла многие воротить начинали. В Москве тоже куркулей вроде местных, как собак нерезаных. А так, когда русская стоит, поди узнай, кто хозяин. Платить им конечно приходится, и порядком, но уж зато он их всех четверых... когда захочет,- Ашот сделал характерный жест одновременно обоими руками к нижней части живота.- Вот он живёт, так живёт. У него Жигуль белый, шестёрка, так он недавно ещё и "Вольво" купил, иномарку шведскую, классная тачка, тёмно-синяя, блестит вся. Дом загородный недалеко от Москвы строит, ещё в одном месте два гектара у него...

- И как это он так сумел?- недоверие слышалось в словах мальчика.

- А вот так, крутился... Ничего просто так не делается. Вот у него, и прописка московская, и женат на москвичке, а всё равно всё с бою даётся... тому дай, этому дай. Конечно и к национальности прикапывались, сволочи... Дом и землю, которые он на свои деньги купил, на жену записать пришлось, а так ни в какую не получалось.

- У нас в Кировобаде тоже и машина была, и дача,- грустно вспомнил Вартан.

- Дядя тоже в Баку хорошо заколачивал, "волжану" имел... Чёрт этих комаров принёс, теперь кранты, зажрут... Всё, что было уже никогда не вернётся. Пусть эти азеры теперь сами на себя работают, своими руками, которые у них из жопы растут, своими головами бараньими думают... Плохо, что и у нас народ такой упёртый, только и знают работать, да копить, и копейки для дела не выпросишь. А деньги они не должны лежать без дела, они работать должны. Сейчас такие как Самвел учителя нужны. Знаешь, какую я у него школу прошёл? Не физику с химией, а как жить надо. Нет, здесь я не останусь, в говне этом. Хоть бы твоя мать с этим директором договорилась, дядка к берегу бы, наконец, пристал, и я со спокойной совестью отвалю...

- А может останешься?... Нам тут без тебя... Пацанов-то у нас... всё больше мелюзга.

- А вы главное, не мохайте, чтобы не вы, а вас боялись, будут боятся, будут уважать. А мне тут что делать, ждать пока в армию заберут? Нет уж... У Самвела я и бабки заработаю, и ни в одном военкомате числиться не буду.

- Как же это... а жить то где будешь?

- В том-то и дело, Вартанчик, что шикарней всех жить буду. Бабки будут - всё будет, квартиру снять в Москве не проблема, девочек каких хочу и сколько хочу... Со временем и своё дело организую. Вот увидишь, года через два-три на своей машине сюда приеду... Прикачу на иномарке и к дядьке. Получай, дядя Серго подарок, швейную машину, самую дорогую, импортную... У него глаза на лоб вылезут,- Ашот сладко причмокнул, будто смаковал что-то вкусное.

- Через два года?- недоверчиво переспросил Вартан, и стал хлопать себя по ноге - в штанину залетел комар.

- Не веришь... да знаешь, как сейчас бабки быстро делают? Знаешь, чечены какие бабки срывают и с каким шиком домой приезжают? Молодые совсем, мои ровесники.

- А я слышал, что они деньги грабежом и обманом делают,- неуверенно возразил Вартан.

- Ой, Вартанчик, я тебя умоляю... А нас разве не ограбили, не обманули? Так что всё это мура. Вот и у меня мысля, свою команду из стоящих армянских ребят сколотить. В одиночку в Москве делать нечего, как ты говоришь, только в шестёрки.

- Не, Ашот, я не смогу. Там, наверное, постарше быть надо.

- Да брось ты. Знаешь, с каких лет чеченские мальчишки уже начинают дела делать? В твои годы они уже настоящие бойцы. У кого если и есть чему учится так это у чечен. Вот это народ так народ, никому спуску не дадут. Вон сколько армянских женщин азеры на силу взяли, когда погромы были. Да если бы с чеченками кто такое посмел сделать, чечены такой бы газават устроили... тысячу лет мстили бы. А наши... ааа, одно слово козлы,- Ашот в сердцах махнул рукой.

- Не, Ашот, отец с мамой говорили, что культурным нациям нечему учиться у некультурных,- твёрдо возразил мальчик.

- Да выбрось ты эту муть из головы. Сейчас они, эти некультурные по пятьдесят тысяч в месяц наваривают, а твоя культурная и образованная мать, даже если и устроится здесь в школу, больше двух не заработает.

Вартан угрюмо молчал, и это было красноречивее любых слов. Ашот смекнул, что больно задел мальчика и заговорил мягче:

- Ладно, Вартанчик, ты это... не обижайся. Ты подумай ещё. Я тебя не тороплю. Не сейчас, так потом, когда школу кончишь. Запомни: я тебя всегда жду. Я тебе адрес Самвела оставлю, если что, напиши, он передаст... А здесь нет. Что тут делать?... Разве коноплёй заняться. Так всё одно не дадут. Я дядьке как-то посоветовал, она же тут кругом растёт. Так он меня чуть дубиной не огрел. Биксы, конечно, здесь клёвые, бурёнки есть, что надо. Но тоже, гляжу, ничего не выйдет. Воспитание у них тут неподходящее, да и с местными, этими лохами, дело иметь придётся. Двум-трём, я, конечно, нюх протараню, но их же тут много...

Ашот нажал на кнопку своих электронных часов, осветил циферблат, присвистнул и поднялся с бревна:

- Ладно пойду, а то дядька опять волну погонит. Каждый день стращает, что зарежут тут... Да я сам кого хошь...

Вартан тоже встал и понуро поплёлся следом. Проходя мимо окон, Ашот тихо, себе под нос, что бы не расслышал мальчик, ворчал:

- И чего там рассусоливают?... Грамотные слишком, говорят много, а толку никакого.

Он усмехнулся своим мыслям, приветственно махнул рукой на прощанье Вартану и своёй гибкой, пружинистой походкой направился в темноту.


А за окнами будто совсем позабыли о времени, не ощущали его. Разве что гость выглядел усталым - словесная борьба его измотала, но своих позиций он, конечно, сдавать не собирался:

- ... Выход, мне кажется, один. Как я уже говорил, пожить врозь, отдохнуть друг от друга. Надо же когда-нибудь это сделать, разойтись, и сейчас самый удобный исторический момент, обрезать эту искусственную, инородную и для вас, и для нас пуповину...

Женщина, конечно, уже давно поняла, что её гость, директор школы и станичный атаман в одном лице, не уступит, но как натура, отзывающаяся в первую очередь чувством, а потом уже разумом, до последнего продолжала на что-то надеяться, убеждала, просила, срывалась на крик, вновь умоляла. Но долгий спор в конце-концов подошёл к логическому завершению. Гость встал и нетвёрдо ступил по направлению к двери, и здесь женщине окончательно изменила выдержка:

- Нет... вы не можете так уйти!... Разрешите нам остаться, ну пожалуйста!... Мы всё, всё сделаем, как вы скажете... молодёжь приструним. Мы тихо, клянусь вам, тихо здесь будем жить, только не гоните, позвольте нам!...

- Ну что, вы, это же неосуществимо, то, что вы обещаете. Заставить кавказцев жить тихо и смирно всё равно, что отучить собаку лаять, или корову мычать. Ещё раз извините, но могу вам только посочувствовать,- старик круто повернулся к двери.


9


Темнота не принесла прохлады. В недвижимой, неразличимой духоте хозяйничали комариные банды, за станицей, у прудов начали давать свой еженочной многоголосый концерт лягушки.

На улице на старика как-то сразу навалились естественные для пожилого человека неприятные ощущения, которые не замечались им в процессе продолжительного и нелёгкого разговора.

Каждый шаг гулко и больно отдавался в висках, словно сговорившись заныли поясница и ломанная в коленном суставе нога, наконец, нестерпимо захотелось по малой нужде. До дома идти неблизко и, хоть кругом темно, он, оглядываясь, стыдясь самого себя, в то же время и успокаивая - что естественно, то небезобразно - свернул в ближайший выгон...

На станичной окраине уличное освещение совсем не работало, ближе к центру светились редкие фонари, возле которых, как мотыльки, скапливалась молодёжь. Слышался смех, гитары, кассетники, девичьи взвизги, нетрезвый, или нарочито разухабистый мат парней. Когда старик подходил, шум стихал, кто-то по школьному прятал сигареты за спину. Девушки, как правило, первыми успевали поздороваться:

- Добрый вечер, Николай Степанович.

Старик кивал в ответ, изрядно удивляя гулявших тем, что против обыкновения проходил мимо не останавливаясь, не делая замечаний и нравоучений. Не только стариковские болячки отвлекали его, но и мысли, добавляя головной боли, продолжали течь в направлении заданном в ветхой хатёнке: "Ну, хоть бы они одни приехали. Одна семья не страшно, тем более интеллигентные образованные люди... Но их же вон сколько, и ко всем родственники понаедут..."

- Добрый вечер, Николай Степанович!

"Фу ты, как привидения вынырнули, чуть не сбили... И охота им комаров кормить..."- своей последней мысли старик улыбнулся.- "Эх, действительно, старый уже совсем стал... голову-то как заломило, давление, что ли скачет... Нет, зря на атаманство согласился, надо было самоотвод брать, не по силам будет эта шапка мономахова, в могилу, как пить дать, раньше срока сведёт."

На площади перед зданием сельсовета, увенчанным поникшим в луче прожектора российским триколором, старик остановился, вяло отмахиваясь от комаров. У него не было мысли заходить в сельсовет, в котором в такое позднее время и быть-то никого не могло... Но на втором этаже светились три окна. Этот свет подействовал, как команда, сигнал к действию. Старик сразу отбросил в подсознание муки-раздумья, колебания - свет в окнах будто осветил дальнейший путь. Если Он волею судьбы оказался здесь, в своём кабинете так поздно, то так тому и быть, решить всё прямо сейчас. Да, прямо сейчас и потом не мучиться всю ночь: с таким "грузом", пожалуй, и снотворное не поможет. Уговорить, настоять, если потребуется, пригрозить, а уж завтра... Там само покатится. Завтра проект решения составить и согласовать, а послезавтра и Сбор вечером в клубе собрать. Да не стоит тянуть, чем скорее, тем лучше... для всех. Может ещё успеют до холодов перебраться, и дети... дети не так уж много школы пропустят...


Женщина так и осталась сидеть после ухода гостя. Дети, стараясь ничем не беспокоить находящуюся в горестной отрешенности мать, тихо расположились рядом. Наконец, она сбросила оцепенение, нервно поднялась и прошла на кухню разогревать ужин. План действий всё яснее вызревал в её сознании: с утра телеграмму мужу, потом как можно быстрее оповестить всех приехавших с ними соплеменников, создать инициативную группу и к председателю сельсовета. "...Они же люди и мы люди, и если мы быстрее достигаем зажиточности, так что же нас гнать за это, не лучше ли поучиться, перенять... В чём мы виноваты?... Что у нас дружные семьи?... Что у них быть бедным не зазорно, а у нас позорно?..."


Привычное, обжитое ложе своей правды, в нём нет места для чужой, ведь своя такая ясная, логичная и убедительная.