# Мы курские!

Анатолий Иванович Каменев

Попель: "Незаметные люди войны"...

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА


(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)


Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Мое кредо:

http://militera.lib.ru/science/kamenev3/index.html


Н. Попель


Мы курские!


(И... "незаметные люди - работники комендатур")...


(фрагменты из кн. "Впереди -- Берлин!")


На земле и под землей


Мы решили поехать в корпус Дремова, чтобы лично поглядеть на действия созданных в Берлине штурмовых отрядов. Расстояние от штаба армии до командного пункта корпуса было небольшим: в обычное время -- полчаса езды. Но нам пришлось туда добираться свыше трех часов.


Улицу запрудили бесконечные колонны танков, пехоты, артиллерии, медленно двигавшиеся по разрушенному городу.


Катуков нетерпеливо ерзал на сиденье:


-- Пешим ходом пройти быстрее! Попробуем прорваться другой улицей,-- скомандовал он шоферу.


Свернули на параллельную "штрассе", но тут дорогу преградил завал камней, балок, бетона: это стена многоэтажного дома рухнула на мостовую.


-- Тупик! Давай назад!


Выехали на другую улицу. Но здесь путь перекрыла баррикада...


На третьей -- опять завал, на четвертой -- тоже не проехать. Разворачивались, крутились туда и обратно, лавировали в лабиринте улиц, наконец Катуков не выдержал:


-- Тут пехота, и та с трудом пройдет! Поворачивай обратно, на маршрут колонн.


**


Город "разукрашен" белыми флагами: из каждого окна свешиваются простыни, полотенца, даже передники играют кружевами на ветру.

Не все берлинцы, видимо, горели желанием "умереть за своего фюрера".


На крышах развевались красные флаги -- знак того, и что здесь прошли наши части. Без такой сигнализации в городском бою не узнать, где свои, а где чужие.


-- А помнишь, как в сорок первом году мы определяли рубеж выхода немцев, особенно к вечеру? -- вдруг спрашивает Михаил Ефимович.

-- Конечно. Где пожар, там они.


**


Останавливаем бронетранспортер около подворотни многоэтажного дома, где стоит полевая кухня.

Вокруг нее большое оживление.


Солдаты, сержанты, офицеры -- всё получают пищу, ждут очереди, некоторые уже с аппетитом едят.

Между ними замечаю нескольких немецких детей.

Маленькие берлинцы подходят к бойцам, протягивают худенькие ручки с зажатыми в них чашками и плошками. Рядом с поваром стоит кудрявый мальчуган в рваных штанишках: "Кушать!" -- первое слово, которое немецкий ребенок выучил на русском языке.


Повар аккуратно налил ему чашку пополнее.

Мальчик тоненьким благодарным голосом протянул: "Данке шен".

А повар вдруг ласково погладил его вихры своей широкой ладонью. Но, увидев нас и не зная, как мы оценим такой поступок, покраснел и сразу начал оправдываться: "Ребенку дал, товарищи генералы. Всякого за войну навидался, а вот не выдерживает сердце смотреть на голодных детей".


Мальчик лет семи, которому щедрый сержант наливал сладкого чая из фляги, неотрывно глядел на лакомство голодными глазами, но переборол себя и, объяснив: "Фюр мама", -- понес чай в дом.

Сержант был растроган.


-- Гитлера поймаем живьем -- что с ним делать? -- начал он обсуждать с товарищами юридическую проблему, занимавшую тогда умы многих. -- Я бы отдал его на казнь при этих ребятах, чтоб видели, через кого страдают, чтобы сами немцы его на мелкие кусочки порвали!

-- При нас, пожалуй, и порвут, а без нас -- нет! -- убежденно возражал второй -- трезвый скептик.


**


Хотя шел сильный бой, в городе хорошо различались звуки.

Стены домов поглощали шумы, и даже канонада казалась здесь какой-то отдаленной. Все здесь отличалось от боя в поле. Внезапно мое ухо поразил непривычный свист, резко приближавшийся сверху.


Команда "Воздух" -- и ноги сами занесли нас в подворотню.

Рефлекс выработался: сотни раз приходилось бывать под обстрелом "юнкерсов", "хейнкелей", "мессеров".


Мы тревожно вглядывались в самолеты, оставлявшие в небе узкий белый след.


-- Скорость бешеная! -- прикинул на глаз Катуков.-- Хорошо, если у Гитлера таких немного. А если много -- жарко будет.


**


В тот день нам впервые пришлось наблюдать реактивные самолеты.

Молниеносно снизившись над колонной, звено обстреляло ее пулеметным огнем.

Упал сержант, который минуту назад наливал немецкому мальчику чай. Товарищи быстро оттащили его в подворотню. Военфельдшер Арсентий пытался помочь ему, но было уже поздно.


Откуда-то донеслись крики: "Врача!"

Это две девочки, задержавшиеся около каши, попали под огонь. Около кухни Арсентий оказался единственным медиком: перевязал раненых и отправил в медсанвзвод.


Реактивные самолеты развернулись на второй заход.

Наперерез им бросились "яки". Скорость фашистов была вдвое больше. Казалось, наши летчики пошли на верную смерть. Но стервятники не приняли боя, круто взмыли кверху, сбросили напоследок бомбы и исчезли в голубой вышине.


**


С приближением к центру продвигаться стало труднее.

Улицы оказывались все более узкими: упавшие каменные глыбы с обеих сторон загромоздили мостовые и тротуары. Дома высокие, но редкий из них еще насчитывал четыре стены, и через широкие проемы солнечные лучи заливали всю дорогу.


Канонада становилась громче.

Рвались тяжелые бомбы, непрерывно гремела артиллерия. Маневрируя между завалами, крутились с улицы на улицу и думали: с какой стороны свалится дом на голову -- справа или слева?


Город горел.

Дым, дышать невозможно. Кругом безлюдье, только красные флажки на крышах все еще показывали, что мы в расположении своих. Но где они?


-- Товарищ командующий! -- Незнакомый сержант, перевязанный бинтами, в обгорелой гимнастерке, с новеньким орденом Отечественной войны на груди, вдруг встал прямо на дороге. -- Дальше ехать опасно. У того угла -- линия фронта.


**


Вглядываемся.

Никакой "линии", разумеется, не видно, квартал молчалив и пустынен.


Только у края дома, на который показал сержант, прижимаясь к стенке, крадется группа солдат. Пулеметная очередь с верхнего этажа -- двое падают, остальные успевают проскользнуть за угол.


-- Где командир?

-- В этом доме, товарищ генерал.

-- Проведите нас.


Переступаем через входные двери, сорванные взрывной волной.

Михаил Ефимович в шутку нажал кнопку лифта, но чуда не свершилось: кабина застряла где-то между третьим и четвертым этажами.

По лестнице пробираемся, непрерывно глядя под ноги: почти на каждой ступеньке лежат трупы.

Сержант чувствует себя хозяином, ему неловко за плохое состояние помещения.


-- Извините, не убрано тут. На других лестницах еще хуже...


На стенах лестничной клетки можно прочитать всю историю жаркого боя за этот дом. Вот здесь, где проломлены каменные плиты и покорежило огнем стальные прутья решетки лифта, действовали фаустпатроном. В ответ наши били из автоматов: на штукатурке видны выщербины от очередей. А вот резкие ломаные линии -- это кого-то пытались, видимо, достать штыком.


**


На шестом этаже находился наблюдательный пункт командира бригады полковника Анфимова.

Здесь был и начальник политотдела Кортылев.


Заметив нас, комбриг поднялся и четко доложил обстановку:


-- По земле продвинулись до кирхи, под землей -- до подвала следующего дома, на этажах и крышах соседних домов идет бой.

-- Вертикальный фронт получился? -- спросил Михаил Ефимович.

-- Так точно! Боевые участки распределили по этому принципу. Воюем -- как в кино! -- неожиданно сравнил Анфимов.


-- В каком кино?

-- "Ленин в Октябре". Я так и объяснял солдатам перед штурмом: помните взятие Зимнего в семнадцатом году? То есть своими глазами никто, конечно, не видел, но кино смотрели все. Помнят, как там ломали ворота, по лестницам лезли, стреляли в комнатах из-за колонн. Вот так, сказал, и здесь действовать надо.

-- Ну и как на практике получилось?

-- Честно доложить, когда смотрел кино -- восхищался, но тут нам пришлось похуже. У юнкеров не имелось ни фаустпатронов, ни автоматов, и главное -- дом там был невысокий, вертикаль небольшая -- три этажа. Да и до крыши Зимнего схватка не дошла, а ведь это, пожалуй, самое трудное...


**


Подходим к стереотрубе, установленной в проеме окна.

Видна неширокая, метров в пятнадцать, улица.


По обеим ее сторонам медленно ползут два танка: больше здесь и не поместится! Башня правого повернута налево, градусов на сорок пять, башня левого -- также, но направо. Каждая из этих машин ведет огонь вперед, по домам, расположенным на противоположной от себя стороне улицы: только при таком построении снаряды могут доставать огневые точки даже на третьих-четвертых этажах дома. Уступом сзади танков посреди мостовой движется самоходка. Она бьет по объектам, которые появляются прямо впереди.

Группу замыкают зенитки: снарядами сшибают недобитых фаустников, притаившихся на крышах и в верхних этажах.


Анфимов докладывает:


-- Для меня все тут новое, товарищ командующий! Мотопехота штурмует каждый дом, и это правильно, но, по существу, она от танков отрывается, и танки должны стоять на улице. Взвод автоматчиков с саперами и с огнеметчиками идет по домам, выкуривает фаустников, только тогда танкисты могут продвинуться вперед. Иначе им сразу верная гибель. Фаустники бьют с крыш, попадают по самой тонкой броне. Немцы за верхние этажи и крыши цепляются отчаянно, чтобы удержать противотанковые позиции. Танки жгут. Поэтому и даем такой медленный темп. По земле фронт -- одна улица, зато в высоту да и в глубину фронт вдвое больше. Впереди стоят баррикады, форменные тупики, наша артиллерия бьет -- снаряды не берут. А где трамвайная линия идет, там немцы еще крепче исхитрились: поставят вагоны, набьют мешками с песком, а за вагон спрячут пушку или закопают танк. Отведут вагон на минуту в сторону, выстрелят по нашему танку или самоходке и снова вагоном закроются: бей их сколько хочешь! Сегодня трижды контратаковали меня. С тыла зашли! Не будь резервной танковой роты Гаврилюка, не знаю, чем бы все кончилось. Признаюсь, сам виноват: не знаю подземного хозяйства. Подземным ходом они провели группу,-- Анфимов вздохнул.-- Сильно потрепали мой батальон.


-- Кто сосед справа?

-- Темник. Что-то у него застопорилось вчера. Танков мало осталось.

-- А где Дремов?

-- В соседнем доме. Могу дать офицера, проводит.


**


Пробираясь к Дремову, мы увидели странную картину: через широкий проем солдаты втаскивали на верхний этаж дома рейку от реактивного миномета.


-- Геленков, в чем дело? -- обратился я к командиру ракетчиков.

-- Надо фрицев на седьмом этаже достать, товарищ генерал. Их там человек двести. Обычная артиллерия не берет.


Признаюсь, до этого случая не знал и не представлял себе, что можно отделить рейку от "катюши" и занести ее на верхний этаж. Но в Берлине все оказалось возможным.


-- Если хотите, даже с подоконника можно стрелять,-- пояснил мне Геленков.-- Обычно мы из окон бьем двумя-тремя минами. Автоматчики нашей поддержкой довольны.

-- А как с воспламенением ракеты?

-- Это же просто: подводим проводку к аккумулятору, можно и бикфордов шнур к мине прицепить и поджечь. Приспосабливаемся помаленьку. В Берлине у всех новая тактика -- и у "катюш" тоже.


**


Впервые нам пришлось наблюдать, как с пятого этажа дома вырвался красный хвостатый след реактивных мин, как залп обрушился на огрызавшийся огнем противоположный дом -- и вдруг из дыма и пыли наружу высунулась палка с огромным белым полотнищем.

Еще одна маленькая капитуляция!


На командном пункте Дремов доложил о положении корпуса, штурмовавшего основными силами Ангальтский вокзал. На секунду командир корпуса задумался, собираясь с мыслями:


-- Тяжело в Первой гвардии, товарищ командующий.

-- Что случилось?

-- Темник тяжело ранен. Командует начальник штаба.


**


В этот день мне от многих пришлось слышать подробности боя Первой гвардейской бригады на улице Гнейзенау.


Автоматчиков в бригаде было мало, танкам пришлось самим себе прокладывать дорогу. А по узкой улице одновременно двигаться могли только две боевые машины.


Это напоминало полигон.

Передовые танки вели огонь, остальные стояли сзади и ждали, когда освободится место.

Но "полигон" был особым: смена наступала только после гибели или тяжелого ранения товарищей, шедших впереди. Танкисты стояли на месте, иногда передвигались, радуясь успехам боевых друзей, но потом недалеко вспыхивал костер, оттуда тащили тяжелораненых, обожженных, комбриг взмахивал красным флажком: "Следующий вперед!" -- и гвардейцы бесстрашно выходили на освободившееся место, на смену выбывшим из строя, веря, что их экипажу суждено победить и выполнить задачу.

Одни танки сменяли другие, но метр за метром отвоевывали, прогрызали, перемалывали силы врага.


**


Что перечувствовал Темник, посылая вперед, на бой, волна за волной, экипажи, с которыми вместе прошел тысячи километров?


Что пережил он на последних участках боевого пути, выполняя любой ценой приказ,-- это никто рассказать не может. Но когда осталось совсем мало автоматчиков и саперов и танкам все труднее было преодолевать очередной рубеж, Темник решился на отчаянный поступок.

Он собрал работников штаба и политотдела, всех офицеров, которые были около него, предложил им одеться в чистое обмундирование, надеть ордена, взять автоматы и, лично возглавив эту "группу автоматчиков", повел ее на штурм.


-- В полчаса очистили первый квартал, -- вспоминал Геленков, дивизион которого действовал совместно с бригадой Темника.-- Тогда Темник говорил: "Ну, друзья, выполнили мы вчерашнее задание, надо сегодняшнее выполнять. Вперед!" Очищали этаж за этажом, подрывали засевших фаустников, выбивали немецких автоматчиков. Бригада преодолела второй квартал. Задача была близка к выполнению. Танки вырвались вперед, прикрывая группу. Но с пятого этажа ударили фаустпатроны, а тут еще мина разорвалась. Темник и еще несколько офицеров упали. Подползаю к нему, Темник спрашивает: "Геленков жив?.. Все живы?" -- "Все!" -- говорю. А какое там все, кругом лежат побитые, Шустов уже холодный: осколок в сердце попал, наповал убило. Трижды комиссовали его -- под Москвой, на Курской дуге и на Висле. Оставался в строю, дошел до Берлина, а до конца войны не дожил....


По щеке Геленкова скатилась слеза.


-- Пришлось срочно отправить Темника в госпиталь, -- продолжал он.-- Но и там не спасли: осколками мин прожгло ему живот. Выносили его из боя на глазах у бригады, всем стало известно, что командир смертельно ранен. Танкисты так рванулись вперед, что через три часа очистили улицу и вырвались к Ангальтскому вокзалу...


Боевую задачу дня 1-я гвардейская танковая бригада выполнила полностью.


**


Пора было ехать на свой командный пункт.

Там, где стихал бой, уже возрождался разрушенный и, на первый взгляд, мертвый город.


Под руководством работников советских военных комендатур местные жители убирали с мостовых и тротуаров камни, кирпичи, куски бетона, и захламленные улицы будто расширялись.


-- Пять дней прошло с начала штурма, а уже делается большое дело, -- разглядывает город Катуков. -- И кем? Незаметными людьми, работниками комендатур.


На улицах появились местные жители, выбравшиеся наверх из катакомб и подвалов. Многие тянули за собой тележки с разным скарбом. Люди бродили в поисках родных домов, но чаще находили обуглившиеся каменные скелеты своих жилищ.


**


На углу квартала мы заметили толпу немцев.


Старички интеллигентного вида, измученные женщины с узелками, инвалиды -- все теснились около наклеенного на стенке объявления.


-- Что это такое? -- Катуков вытянулся поглядеть из бронетранспортера.

-- Наверное, изучают "Приказ номер один" берлинского коменданта. Ты что, еще не видел?

-- Нет.

-- Посмотри.


Михаил Ефимович развернул продолговатый полуметровый кремового цвета лист с текстом на двух языках: немецком и русском.


"Приказ начальника гарнизона города Берлина, -- бормочет он, пробежав глазами заголовок,-- N 1. 24 апреля, г. Берлин".


-- Двадцать четвертое -- это какой был день? Дружными усилиями памяти с трудом устанавливаем -- вторник!

-- А сегодня уже воскресенье? Совсем не замечаю дней, все в берлинской горячке спуталось.


В глаза Михаилу Ефимовичу бросились отпечатанные внизу крупным шрифтом подписи:


"Начальник гарнизона и военный комендант города Берлина, командующий Н-ской армией генерал-полковник Берзарин.

Начальник штаба гарнизона генерал-майор Кущев".


Фамилия начальника штаба, наверное, доставила переводчикам много забот: звук "щ" на немецкий язык пришлось переводить ни больше ни меньше, как семью буквами.


**


-- А почему такая честь выпала генерал-полковнику Берзарину?


-- Как почему? Армия Берзарина первая ворвалась в Берлин. Маршал Жуков выполнил условие, которое он поставил перед общевойсковыми армиями -- какая первой ворвется в Берлин, тот командарм и будет комендантом Берлина.

-- Да, армия Берзарина на Висле первая ввела Богданова в прорыв. Первая вышла и на Одер...


**


Катуков углубился в текст документа.


-- Так... Так... "Приказываю национал-социалистическую немецкую рабочую партию распустить... Руководящему составу НСДАП, гестапо, жандармерии в течение сорока восьми часов явиться в комендатуру для регистрации". Дожили великие арийцы, довоевалась высшая раса. Как думаешь, придут эти руководители в комендатуру?

-- Как мне известно, пока за пять дней никто не явился. Наверно, удрали на запад.


**


Возвратившись в штаб армии, мы выслушали доклад начальника тыла В.Ф. Конькова.


-- Согласно указанию Военного совета фронта, населению нужно временно предоставить паек в размере действовавших у них норм. -- Василий Фомич развернул таблицу, где на двух колонках обозначены продовольственные нормы для взрослых и для детей: взрослым хлеба -- 200 граммов, детям -- 150, жиров взрослым не полагалось вовсе, детям -- 5 граммов, кофе 2 грамма и т. д.

Вздохнув, Коньков пояснил:


-- Очень, очень скудный паек, но большего дать пока невозможно: бои, все транспортные магистрали забиты армейскими и фронтовыми грузами.

-- Что можем дать дополнительно для детей, Василий Фомич? -- спросил Катуков.-- Из своих ресурсов, а? Не загружая магистрали, можем чем-нибудь поделиться?

-- Может, выделим молока? -- предложил я. -- Хотя бы по пол-литра на ребенка. Сумеем, товарищ Коньков?

-- Сумеем.


**


Доклад оказался большим.

Сто тысяч человек, сто тысяч жизней -- такую цифру назвал Коньков как итог первого, предварительного учета населения в освобожденной нами полосе города.


-- Из них свыше пятидесяти тысяч -- дети, остальные -- женщины, старики. В освобожденном районе запасов продовольствия не обнаружено; водопровод, электричество, газ, канализация разрушены. Медикаментов нет. Врачей на учет взято очень мало, из них половина -- нетрудоспособные. А раненых и больных много. Главным образом -- тиф и дизентерия. Коменданты только начали брать управление в свои руки. Положение тяжелое, просто угрожающее.


-- Надо использовать немецких специалистов. Есть среди них администраторы и инженеры городского коммунального хозяйства?

-- Выявили эту категорию. Есть-то они есть, -- Василий Фомич помялся, -- да почти все -- нацисты.

-- Черт с ними, что нацисты. В этом потом разберемся. Лишь бы дело делали.

-- А как обстоят дела с лицами, освобожденными из лагерей? -- поинтересовался Катуков.


Коньков вытащил еще один лист:


-- Набралось свыше пятидесяти тысяч человек. Кроме наших, есть поляки, чехи, англичане, словаки, голландцы, бельгийцы, французы, даже двадцать люксембуржцев.


Мы переглянулись с Катуковым.

Веселые искорки так и прыгали в его глазах. Без слов вспомнили одно и то же.


**


Это случилось за несколько часов до доклада Конькова.

Обочины дорог были заполнены тысячами людей, освобожденных недавно из гитлеровского рабства.


Наш бронетранспортер обгонял большую колонну истощенных солдат во французской форме. Обмундирование сидело на них мешковато, на головах красовались кепи со значками.

У Катукова внезапно взыграла любовь к родине Парижской Коммуны.


-- Viva la France! -- крикнул он, приподнявшись из бронетранспортера.

Французы, улыбаясь от уха до уха, заорали в ответ:

-- Мы курские!


**


Пришлось остановиться и выяснить, что за чудо -- французы из Курска.

Оказалось, что наши солдаты, находившиеся в плену, после освобождения набрели где-то на гитлеровский склад с обмундированием петеновской армии и поторопились сменить свои отрепья на чистое...


-- Освобожденные армией люди измучены, истощены, многие больны, -- докладывал Василий Фомич. -- Требуется немедленно организовать им медпомощь, а наши госпитали все заняты ранеными.

-- Попросим медперсонала у фронта,-- обещал я.-- Но запомните: никакая инфекция, ни одна бацилла не должна проникнуть в Советский Союз через армейские карантинные фильтры! Головой отвечаем!


**


Новые вопросы неизбежно тянули за собой другие -- и так без конца!

Откуда взять продовольствие для армии, для тысяч голодающих берлинцев, для сотен тысяч освобожденных, за судьбу которых предстояло нести ответственность Военному совету?


Военный совет решил подготовиться к уборке урожая с брошенных полей.

Это могли сделать советские граждане, освобожденные из неволи.


-- Еще вопрос к Военному совету,-- обратился Василий Фомич. -- На тылах скопились десятки тысяч военнопленных гитлеровцев. Что с ними делать? Пока разместил в лагерях, где держали наших военнопленных.


Катуков засмеялся:


-- Ну и как они? Довольны своими лагерями?


**


Звонок ВЧ нарушил ход доклада.

В трубке услышал характерное "вступительное" покашливание члена Военного совета фронта Телегина.


-- Что, мотаешься? Никогда тебя нет у телефона. Слушай: рассмотрели ваши сведения о наличии продовольственных запасов и решили, что слишком богатым ты стал. Думаем часть забрать.

-- Опять забираете? Взаймы?

-- Какое "взаймы"? Ты что, собственником сделался?

-- Собственником не собственником, но когда запасы под охраной своей армии, на душе спокойнее.


-- Придется все-таки побеспокоить твою душу. Имеешь много зерна, муки, мельниц, порядочно скота. Сколько можешь передать мельниц для фронта? Сколько муки отпустишь? Ну а что касается соли -- тут уж не прошу, а приказываю. В освобожденных районах Берлина нет ни грамма.


**


Коньков, уловивший, о чем шел разговор, засуетился и быстро выложил на стол заранее подготовленные справки -- сколько и каких именно продуктов, а также мельниц и крупорушек армия сможет выделить фронту.

Назвав цифры и сроки передачи, я спросил у Константина Федоровича:


-- Если не секрет, для кого от нас берете?

-- Планируем для Берлина. Разверстку получишь через несколько дней. У тебя мы много еще чего возьмем, -- "обрадовал" Телегин.


Доложил ему подробно о наших мероприятиях по обеспечению Берлина, по работе с освобожденными невольниками, о подготовке к уборочной кампании.


-- Хорошо, очень хорошо. Правильно.

-- Есть просьба к Военному совету: помогите нам. Выделите госпитали для истощенных и больных из лагерей -- советских, американских, французских и других пленных.

-- Помогу. Сейчас дам указание начсанфронту. Еще что?


-- Политработников из резерва! Требуются для работы с освобожденными советскими военнопленными и с людьми, угнанными в рабство. Если можно, желательно также получить политработников со знанием английского и французского языков. Армия такими кадрами не располагает, а зачем нам обижать граждан союзных стран -- надо им тоже дать пищу духовную.


-- Хорошо,-- согласился Телегин.-- Генерал Галаджев поможет, дам ему указания.


С.Ф. Галаджев работал начальником Политического управления фронта.


Телегин располагал сведениями о состоянии нашей армии, поэтому разговор быстро закончился.


Вспоминая сейчас те дни, с благодарностью думаю о замечательном коллективе работников политического управления и работников тыла фронта.

В Берлине несколько суток длилось сражение, небывалое по своей мощи, а рядом возникал новый фронт работы, требовавший огромного дополнительного напряжения сил и средств. И масса энергии вкладывалась в решение этой второй задачи -- в обеспечение нормальной жизни города.


Выполнять такие две задачи одновременно было под силу только советским людям, которых вели на подвиги замечательные партийные вожаки.


**


См. далее...


Николай Кириллович Попель (1901 - 1980) - генерал-лейтенант танковых войск, автор книги "Впереди -- Берлин!"...


*****************************************************************


Если посмотреть правде в глаза...


Само слово "свобода" в эти дни служило паролем...   113k   "Фрагмент" Политика. Размещен: 18/03/2014, изменен: 18/03/2014. 113k. Статистика. 722 читателей (на 3.12.2014 г.)

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА (из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Иллюстрации/приложения: 25 шт.

Маннергейм Карл Густав Эмиль (4 июня 1867 -- 27 января 1951) -- русский генерал, первым из трех поколений Маннергеймов, кто посвятил себя военной карьере.

Дисциплина в младших классах зависела также от товарищеского суда, который был создан из учащихся двух старших классов с правом вынесения наказаний.

У каждого младшего кадета был также и так называемый опекун, обязанный следить за его учебой и поведением. Но атмосфера в корпусе была превосходная, а товарищеские отношения, возникшие в ней, оставались крепкими при любых превратностях судьбы.

В кавалерийском училище было очень много прекрасных педагогов.   Несмотря на языковые сложности, мой первый год обучения прошел достаточно хорошо, а в 1889 году я окончил училище с отличием.

После получения офицерского звания меня постигло большое разочарование. В кавалергардском полку, где офицерское собрание одобрило мою кандидатуру, вакансий не оказалось, поэтому мне пришлось выбирать какой-либо иной полк.

Я был вынужден начать свою службу корнетом в 15-м Александрийском драгунском полку, размещавшемся далеко на границе с Германией -- в польском городе Калиш. Кавалеристы полка, где все лошади были черными, назывались "гусарами-смертниками" -- в память о том времени, когда этот полк был гусарским и офицеры носили доломаны черного цвета с посеребренными галунами.

...Я оказался в условиях, которые существовали во всех частях царской армии, разбросанной по огромной территории России. Они резко отличались от условий в гвардейских полках и гарнизонах больших городов.

Я научился понимать и уважать русскую военную дисциплину, обладавшую многими хорошими качествами. С новобранцами я не испытывал особых проблем, они легко обучались и были очень выносливыми.

Прослужив целый год в Александрийском драгунском полку, я получил приятное известие о том, что меня переводят в кавалергарды. Я считал большой честью оказаться в этом полку, почетным командиром которого была сама императрица Мария Федоровна. Я мечтал оказаться в Петербурге, где для молодого офицера было намного больше возможностей.

Раз в году шеф полка императрица Мария Федоровна вместе со своим супругом императором Александром III принимала у себя всех офицеров полка.

Среди других развлечений самое незабываемое впечатление производило празднование Пасхи, самого крупного праздника глубоко верующей России, который предварялся семинедельным постом. Вершиной этого святого праздника было полночное богослужение в канун Пасхи, оно начиналось с того, что провозглашалось воскрешение Христа, а верующие совершали крестный ход с зажженными восковыми свечами. Люди обнимались и трижды целовались по старинному русскому обычаю. Традиционная пасхальная пища -- пасха, куличи и яйца -- освящалась священником, а затем начиналась служба. Церковные песнопения исполнялись прекрасными хорами мужчин и мальчиков. Я больше нигде не слышал ничего похожего на могучие русские басы. Офицеры и чиновники были в парадной форме, женщины из общества щеголяли в праздничных нарядах -- все, от низших слоев общества до высших, надевали самое лучшее.

Пасха также знаменовалась всеобщей благотворительностью, когда щедрая русская натура вступала в свои права и все люди, начиная с царя, подносили подарки близким.

В 1894 году скончался могущественный император Александр III, а вскоре в Москве состоялось торжественное коронование Николая II и императрицы Александры Федоровны, куда на весь месяц были командированы и все кавалергарды.

Катастрофа на Ходынке стала как бы пророчеством для несчастного правления Николая II. Это сравнимо лишь с фейерверком в честь обручения Людовика XVI и Марии Антуанетты, который также привел к многочисленным жертвам.

Начало войны для народа России было полной неожиданностью.

Следует отметить, что генеральный штаб России, как потом выяснилось, недооценил военную мощь Японии и характер японского народа. Так, за несколько лет до начала войны военный атташе России в Японии отмечал в своих рапортах, что "пройдет не одно столетие, прежде чем японская армия достигнет такого морального фундамента, на котором базируется европейская армейская организация, и сможет оказаться на уровне самой слабой европейской армии".

Прошло не так много времени, и российское правительство осознало: события на Дальнем Востоке начинают обретать угрожающий характер.

С самого начала войны русские войска на Дальневосточном театре военных действий были лишены самого необходимого -- подкреплений, боеприпасов и снаряжения. Бездеятельность оказывала разрушительное влияние на моральное состояние войск. В то же время у японцев была полная свобода действий. Русские не смогли добиться этого за все время военных операций. Они испытывали неудачу за неудачей, начиная с поражения на реке Ялу, которую японцам удалось форсировать, и заканчивая разгромом при Мукдене.

Несомненно, главным козлом отпущения стал пассивный и неуверенный командующий войсками в Маньчжурии генерал от инфантерии Куропаткин, однако еще большей помехой для военных действий было отсутствие единого командования. Не было никакого разграничения в деятельности командующего войсками и наместника на Дальнем Востоке -- адмирала Алексеева. Каждый постоянно вмешивался в действия другого, и оба обвиняли друг друга перед императором. Между прочими командирами также возникали несогласия, интриг хватало с избытком.

Отличительной чертой ведения войны Россией было произвольное сведение в одно большое соединение небольших разнородных войсковых групп. До начала любой операции командование -- по всей вероятности, для собственного успокоения -- формировало новые соединения, неизменно разбивая старые. Это был явный самообман, ведь такие импровизированные объединения оставались без взаимопонимания и сплоченности, и совершенно ясно, что подобная организация боевых действий ослабляет армию. В этих условиях многие опытные и известные своей храбростью командиры были обречены на поражения.

Моральное состояние армии падало, участились пьянки. Лень, безразличие и всевозможные злоупотребления были характерны для всех войсковых подразделений, что еще больше добавляло расслабленности.

Надо сказать, что японцы активно использовали хунхузов в качестве шпионов, а также для пополнения своих регулярных частей.

За время нашего путешествия легко было прийти к выводу, что армия находилась на грани развала.

Новообретенная "свобода" воспринималась очень просто: военные полагали, что могли делать все, что им заблагорассудится. Революция распространилась по линии сибирской железной дороги вплоть до Дальнего Востока. Вокзалы и железнодорожные депо находились в руках бунтующих солдат.

Само слово "свобода" в эти дни служило паролем. Коменданты вокзалов были беспомощны, а тех, кто пытался навести порядок, расстреливали.

Когда мы прибыли в Петербург, ситуация там по-прежнему оставалась неспокойной. Царский манифест от 17 октября 1905 года, названный "манифестом свободы" и обещавший более широкие гражданские права и либеральную конституцию, конечно же, не смог предотвратить революционную волну, которая прокатилась по всей стране.

Русско-японская война обнажила огромные недочеты в обучении и организации армии. В то время только треть армии находилась в состоянии боеготовности, а по причине мирного времени склады были практически пустыми. Можно было бы перебросить в Европу снаряжение с арены прошлых военных действий, но его уже практически не существовало. Все снаряжение либо вышло из строя, либо пропало. Именно поэтому Россия в 1905-1910 годах и позже была настолько слаба, что не могла вести успешные военные действия в Европе, а ведь война могла разразиться и в 1909, и в 1912 годах.

В случае всеобщей мобилизации для резервистов не было сапог и обмундирования, не хватало оружия и патронов.

Реформирование вооруженных сил требовало много времени, денег и еще раз денег. Военные действия против Японии обошлись в два с половиной миллиарда рублей, что очень тяжело сказалось на финансовом положении государства.

Было очень трудно добиться от Думы такого бюджета, при котором царская власть могла бы соперничать с Германией и Австро-Венгрией по части военных приготовлений. Ответом России на эти приготовления была так называемая "большая программа" -- на ее реализацию отводилось пять лет, с 1913 по 1917 год. Первоначальные ассигнования составляли полмиллиарда рублей, после чего военный бюджет должен был ежегодно увеличиваться на 140 миллионов.

Численность вооруженных сил должна была возрасти в три раза, что означало пополнение армии двенадцатью тысячами офицеров и пятью миллионами солдат. Война прервала процесс реформирования армии, но и то, что Россия успела сделать, было совсем не малым.

Для столь масштабной работы требовалась твердая рука. У императора было много других дел и обязанностей; думаю, у него просто не хватало времени и сил, чтобы заниматься еще и военной реформой.

Самым слабым местом были резервы, которые не прошли своевременного обучения. Массы людей, подлежавших призыву, как и весь русский народ, морально не были готовы к военным действиям. Все патриотические демонстрации первых месяцев войны выглядели скорее показными выступлениями.

Внутреннее положение в государстве было чрезвычайно сложным, и, начиная с 1906 года, все четыре созыва Государственной думы находились в жесткой оппозиции к царю.

Хотя материальное обеспечение российской армии было гораздо лучше, чем десять лет назад, Россия все же не была готова к затяжной войне в Европе. Между тем, считалось -- и это было всеобщим заблуждением, -- что конфликт между великими державами не сможет длиться долго.

В конце ноября 1914 года я посетил командующего нашим армейским корпусом генерала Безобразова, с которым был хорошо знаком. Его пессимистический взгляд на ситуацию чрезвычайно удивил меня. "Скоро нам придется драться просто дубинами", -- предсказывал он.

Временами поступление боеприпасов было действительно скудным, нас призывали экономно расходовать заряды, в особенности -- беречь артиллерийские снаряды. До сих пор считалось, что причиной этого были затруднения в доставке боеприпасов.

Мобилизационные планы для промышленности не были разработаны вовремя. Поскольку Франция и Англия еще не успели провести мобилизацию своей промышленности, то наша армия в течение долгого времени не будет получать помощь от союзников.

Нехватка артиллерийских снарядов начала чувствоваться уже через шесть недель после начала войны. Артиллерия с первых дней имела решающее значение в боевых действиях, а пехота привыкла к ее поддержке. Когда эта поддержка начала ослабевать, стали расти потери, что, в свою очередь, пагубно отразилось на боевом духе, особенно если учесть, что у пехоты тоже появились затруднения с оружием и боеприпасами.

Даже боеспособные части вызывали обеспокоенность. В мирное время к подготовке кадров относились легкомысленно, в итоге армия отправилась на войну, имея в каждой отдельной роте, батарее или эскадроне не более трех-четырех боевых офицеров.

В первые месяцы войны потери среди активных офицеров были значительными, поэтому нехватка командного состава очень быстро стала просто вопиющей.

Июньские бои наглядно продемонстрировали, насколько развалившейся была армия: за все это время у меня в подчинении перебывало поочередно одиннадцать батальонов, причем боеспособность их раз от разу снижалась, и большая часть солдат не имела винтовок. Мне передавали в подчинение и артиллерийские батареи, но всегда с напоминанием, чтобы я не вводил их в действие одновременно. Снаряды надо было беречь!

Хотя моральный дух кавказских частей был достаточно высоким, качество их обучения и боеспособность оставляли желать лучшего. Я не особенно верил в то, что они способны действовать эффективно, и потому разместил свою дивизию в центре, на самом опасном направлении.

В течение лета мой "маньчжурский ревматизм" все чаще напоминал о себе, а к концу августа уже каждый шаг давался мне с трудом. Поддавшись упорным настояниям дивизионного врача, я уехал лечиться на теплые источники Одессы. Было довольно мучительно находиться вдали от дивизии, но, с другой стороны, я получил хорошую возможность изучить военную и политическую ситуацию, что на фронте мне даже в голову не приходило. Беседы с ранеными и больными офицерами, которые так же, как и я, проходили курс лечения в Одессе, были полезными и интересными.

Картина, которая получилась в итоге, была гораздо более тревожной, чем мне представлялось до сих пор. Хотя гарнизоны и призывные пункты заполняли миллионы мобилизованных, которые коротали время в бездействии и были благодатной почвой для революционной агитации, в то же время армия к концу года потеряла около полумиллиона боеспособных солдат.

Во многих дивизиях было всего до двух тысяч штыков. Пополнение по-прежнему представляло серьезную проблему, поскольку не хватало оружия.

Личный состав, прибывающий на фронт, был практически не обучен, так что о его участии в боях говорить не приходилось. Тысячи солдат совершенно не умели обращаться с винтовкой.

Нехватка офицеров и унтер-офицеров становилась все более ощутимой. Единственным светлым пятном был Кавказский фронт, где турки не так давно понесли тяжелое поражение. Однако те части, благодаря которым эта победа стала возможной, были все же гораздо больше нужны на основном театре военных действий.

Ситуация со снаряжением была очень тревожной. Все изнашивалось, пропадало или терялось во время боев и отступлений: винтовки, орудия, телефоны, транспортные средства, полевые кухни и прочая, и прочая -- словом, утрачивалась вся та амуниция, которая была столь необходима для войск. Нехватка боеприпасов заставляла предельно их экономить.

Среди министров, которых в этот период отправили в отставку, был и военный министр генерал Сухомлинов. На самом деле его просто очернили. Сухомлинову, более чем кому-либо другому, вменяли в вину плохую мобилизацию промышленности. Однако эта критика была явно не по адресу. Как я уже говорил ранее, в годы, предшествующие войне, Сухомлинов вполне удачно занимался реорганизацией армии, а то, что промышленное производство оказалось не на высоте, следовало спрашивать, в основном, с финансистов и других деятелей.

В конце августа верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич был назначен главнокомандующим Кавказской армией, а верховным стал лично император.

Встав на самой вершине вооруженных сил в столь неудачно выбранное время, Николай II поставил под угрозу само существование своей династии. Императору, по причине отсутствия его в столице, было трудно следить за другими проблемами государства, а этот факт еще в большей степени обусловил его конечную изоляцию и недееспособность.

Неудачи все же привели к сильному подъему патриотических настроений, а это давало надежду, что все здоровые силы, до сей поры невостребованные, объединятся для спасения Отечества.

Николай II был окружен советниками, которые не могли ясно представить себе положение в стране, император же хотел править лично, без помощи нации.

В начале августа 1914 года он приостановил деятельность Думы, и все государственные вопросы решались посредством правительственных указов. Только в феврале следующего года Дума собралась вновь, но сумела провести всего лишь три заседания, после чего была распущена из-за резкой критики ею правительства.

В августе 1915 года деятельность Думы возобновилась: под давлением общественности император в очередной раз дал "добро" собранию народных представителей.

Политические фракции, охваченные патриотическими чувствами, образовали так называемый "Прогрессивный блок". В начале сентября он выдвинул программу, в которой содержались требования парламентского правления, политической амнистии, а также ряда других демократических реформ.

В ответ на это император вновь приостановил деятельность Государственной думы. Он зашел так далеко, что отказался принять председателя Государственной думы Родзянко, который должен был обрисовать положение в стране и просить императора отказаться от запрета Думы.

Этот вызов, брошенный народным представителям, дорого обошелся правящей системе, открыв дорогу такому развитию событий, которое, в конечном счете, привело к революции.

Прибыв в Бессарабию в конце января 1917 года, я обратился с просьбой о кратковременной поездке в Финляндию и получил соответствующее разрешение.   Общее настроение в Петрограде было подавленным. Люди открыто осуждали не только правительство, но и самого царя. Усиливающаяся усталость от войны, экономическая разруха и хаос на транспорте накладывали свой отпечаток на повседневную жизнь.

На заседаниях Думы, которая была вновь созвана в ноябре 1916 года, звучали революционные речи. За последнее время резко изменились настроения даже правых фракций, и правительство потеряло там много своих сторонников. В декабре заседания Думы были приостановлены до конца января 1917 года, а затем и до конца февраля.

Немалое значение имел тот факт, что суровые старцы Государственного совета, высшего совещательного органа Российской империи, заняли сторону оппозиции, которая требовала введения парламентского правления.

Еще одна новость: правительство впервые открыто заявило, что оно напало на следы революционной организации и полиция произвела многочисленные аресты. Словом, когда 25 февраля, за два дня до заседания Думы, я выехал в Финляндию, обстановка была очень тревожной.

Революция в России

Я выехал из Хельсинки 9 марта. Газеты сообщали, что в Петрограде произошли столкновения. Не хватало хлеба; толпы людей, доведенных до отчаяния, разграбили в крупных городах множество пекарен. По улицам шли демонстрации под красными флагами, лилась кровь, у гражданских лиц появилось оружие. На некоторых предприятиях вспыхнули забастовки.

Судя по всему, официальные власти были в полной растерянности. Несколько войсковых частей уже перешло на сторону восставших, тюрьмы были взяты штурмом, и тысячи заключенных оказались на свободе. Сброд нападал на полицейские участки, грабил и поджигал их. Многие правительственные учреждения тоже были охвачены огнем.

На вокзале города Могилева, где располагалась Ставка верховного главнокомандующего, царила странная атмосфера. На платформе стояла небольшая группа охваченных ужасом людей, а в середине было большое кровавое пятно. Я узнал, что застрелен временно исполняющий обязанности верховного главнокомандующего генерал-лейтенант Духонин. Он без охраны прибыл на вокзал для подписания соглашения с только что назначенным большевистским главнокомандующим, бывшим кандидатом в офицеры Крыленко. В тот самый момент, когда они встретились на платформе, из поезда Крыленко выскочили солдаты и быстро расправились с Духониным.

Через шесть суток мы добрались до Петрограда. Я пробыл там неделю и за это время встретился со многими старыми друзьями. Было совершенно очевидно, что все они в ужасно подавленном состоянии.

Людьми владел страх, и они не проявляли никакого стремления к борьбе против нового режима.

В то время никто не имел права покидать столицу без разрешения Петроградского совета большевиков.

Меня интересовало, что могли сделать те силы, которые должны были спасти Российское государство. Поэтому, пробыв неделю в Хельсинки, я вернулся в Петроград. Там не было и намека на сопротивление.

Уже в феврале 1917 года, когда мне удалось съездить в Хельсинки и провести там несколько дней, я понимал, сколь угрожающей была ситуация. Вернувшись же в конце года из Петрограда, я быстро осознал: вопрос не в том, окажется Финляндия в революционном круговороте или нет, вопрос лишь в том, когда это произойдет.

13 ноября этот совет объявил всеобщую забастовку, во время которой "гвардия порядка" -- ее уже называли красной гвардией -- занялась убийствами и грабежами. ...


Николай II в форме лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка