# Убийца

Олег Михайлович Блоцкий

Убийца


Поздний вечер. Я неторопливо иду к его дому. Теперь я знаю точно, где он живёт. Я хорошо изучил этот район. Сам город не интересует меня. А если честно - я его ненавижу. Меня трясёт от злобы, когда вижу эти дома, улицы, перекрёстки. Я готов уничтожить их начисто. Будь моя воля - превратил бы этот город в пыль. А всё потому, что в нём живёт он.

Но у меня нет атомной бомбы, снарядов объёмного взрыва и даже обычных гранатомётов. Ни напалма у меня нет, ни огнемёта, ни автомата. Знакомые "братки" предлагали пистолет. Но зачем мне оружие? Просто пристрелить его - это слишком лёгкая смерть. Она для него - подарок. Такой бесценный бакшиш я устраивать не собираюсь.

Я буду убивать почти голыми руками. На Востоке умеют делать это медленно. Я тоже так поступлю. Пусть он сто раз наложит себе в штаны, прежде чем подохнет. Это я решил твёрдо. Ещё тогда.

Поэтому в моём кармане лежит тоненькая удавочка. Она, как положено, из парашютной стропы. Валеркин аксельбант - единственная память о друге. Валерка сплёл его к дембелю, но так и не украсил им свою парадку. Я распустил аксель и из стропы соорудил подвижную петлю. Точно такая была у меня там. Я знаю - в нужный момент она не подведёт.

Бесшумно ступаю по асфальту. Мягкая тьма. Полутёмные витрины магазинов. Навстречу - редкие прохожие. Но я спокоен. Я уверен: все на меня - ноль внимания. Когда-то наш старлей говорил: "Чтобы стать незаметным, следует выйти на самое открытое место". Много времени прошло, прежде чем мы - салаги и сопляки - усекли эту великую истину.

Я спокойно иду к его дому. Не шарахаюсь из стороны в сторону, не оглядываюсь постоянно назад. Я обычный человек. И одежда на мне самая простая: кроссовки, джинсы, рубашка. Я не бросаюсь в глаза: нормальная причёска, ничем не примечательное лицо. На нём - скучающее выражение. А что мне волноваться? Всё уже сто раз считано-пересчитано. Свидание состоится сегодня. Осечки быть не должно. На этот счёт у меня интуиция. Чёрт знает, может, двадцатое чувство. Не знаю. Но оно ещё ни разу меня не подводило.

Всё закончится в ближайшие часы.

Три дня я проторчал на чердаке соседнего дома. Уходил только на ночь. Я следил за его хатой. Он был там. Вместе с женой. И даже ребёнок прибавился. Но детёныша трогать не буду. Он единственный из них ни в чём не виноват. И жену его - сучку - тоже кончать не буду. Хотя по ней моя петелька ой как тоскует. Ведь именно эта шлюха помогла ему ускользнуть от нас. Это она помешала мне рассчитаться с ним ещё в Афгане. А значит, из-за неё мне пришлось столько времени носить эту тяжесть в себе. Совесть моя была неспокойна и дёргалась, как душок на верёвке. Что может быть страшнее невыполненного долга? Пусть даже Валерка об этом и не узнает. Но я-то жив!

Жив пока и этот, но сегодня ему никто не поможет. Здесь не кабульская инфекционка, до которой мне было не добраться.


Валерка погиб через него. Сделай этот шакал всё так, как ему приказал Ким, мой корефан остался бы жив. И Булька не валялся бы в госпитале с перебитыми ногами. Эта падаль побежала потрошить вшивый дукан. Знал же, гад, что духи в том кишлаке борзые и хитрые, но всё повернул по-своему. И Валерку убили.

Только Ким помешал нам замесить эту чамару ещё там. Старлей отогнал нас от него и сказал, что будет суд. Но комбриг суда не допустил. Полкашу звезда Героя пёрла - наши группы всё время забивали большие караванчики. Комбриг не хотел чепэ, и дело замяли.

Но группа прощать гаду Валерку и Бульку не собиралась. У нас свой суд, свои разборки. Долго мы эту падлу терпели, но после Хаджидарры решили - не жить ему. Первый же выход из бата оказался бы для него последним. За ноги в батальон бы приволокли.

Он это почувствовал. Нюхом учуял, волчара паршивый, и слинял. Грамотно закосил: мочи желтушной полбанки высосал и смылся побыстрее в заразку. А там дуру эту нашёл.


И вот я перед домом. Хорошее место. Тёмное. Деревьев много - почти лес. Стена длинная, и гаражи стоят. Вот за ними я тебя и кончу. Никто не услышит. Никто не увидит. Никто не спасёт.

На кухне у него горит свет. Что? Ждёшь, дура? Ну жди, жди. Я понимаю: десять лет разницы - не сахар. Кому ты, страшная такая, в Союзе нужна? Даже он в гробу тебя видел, хоть ты от него и смерть отвела. Здесь он гуляет - тебя не стесняется. Ты за порог - он в дом бабу тащит. А в Кабуле, конечно, плакался, что любит тебя, что жить без тебя не может. Ты и развесила уши. А он тебе на них лапшу вешал. Тоннами. Он такой, он - хитровывернутый. Кого хочешь может уболтать. И тебя, глупую, он тоже обманул. А ты и поверила. Передком где надо торганула, и его в роте охраны заразки оставили. Перевели, значит, от нас. Так вы почти сразу и поженились. А потом сюда сорвались. Это он тебя квартирами поменяться подговорил. Боялся, сволочь, что мы ваши адреса через строевые части вычислим. Правильно делал. Но и здесь ему не отлежаться. Нет ему за Валерку прощения!

Я сижу возле гаражей. Жду. Я умею ждать! На войне научился этому. Уметь ждать - целая наука. Горе тому, кто не знает её. Тут главное - не перегореть раньше времени, не загнать себя разными глупыми мыслями. Правильно этот, как его там, Дзержинский, говорил: голова должна быть холодной. Если нет, то метаться начнёшь и погубишь себя. Завалят тебя, как худую свинью.

Наш старлей-кореец толковый был. "Каждый из вас должен стать барсом. Не зря мы работаем по ночам, - наставлял он нас, - вы должны бесшумно ходить, всё замечать, а главное - вы должны научиться расслабляться".

Сила собирается, только когда очень расслабишься. А потом - неожиданный удар. Смертельный!

Вот и сейчас я расслаблен. Я смотрю на дорогу. Она пуста. Но ничего, я подожду. Кто не умеет ждать - тот начинает дёргаться. Так говорил Ким. Я с ним согласен. Я ждал эти шесть лет, пока делал запросы в военкоматы. Я писал, что потерял из виду своего боевого дружка. Разминулись в Афгане наши стёжки-дорожки. В госпиталь он угодил. А теперь мне жизнь без него опостылела. Страсть как хочу увидеть его. И это было правдой!

В военкоматах не чесались. С ответами медлили. Но я ждал. И этот счастливый миг наступил.

Клянусь, в тот день выдержка изменила мне. Руки дрожали. Перед глазами прыгали, как душки в прорези прицела, слова. Из них складывались предложения: "На Ваш запрос сообщаем, что сержант запаса... (вот сволочь - сержантом стал!) проживает по адресу..." Что ж, именно по этому адресу я и пришёл.


Перед поездкой я был у Пашки. Пашка сейчас мент, работает в уголовке. Говорит, что жить спокойно не может и скоро блатные за борзость его прибьют. Пашка чёткий мужик, и я, наверное, пойду в их ОМОН. Правильно говорит Пашка: всю сволоту надо стрелять, чтобы не мы их, а они нас боялись. По-хорошему они всё равно не понимают.

Мы пили водку, вспоминали ребят и смотрели фотографии. На них был и Валерка. Каждый раз у меня кололо сердце, и молоточек постукивал в локоть...

Кто поймёт, что значил для меня Валерка? Он просто был, и этим всё сказано. Все писаки, которые мазюкают про Афган, - козлы! Что они о нём знают? Что они понимают в этом? А все в душу лезут! "Последний глоток воды - товарищу! Последний сухарь - тоже ему!" С-с-сучары! Ни черта они не видели! Разве они брали караваны? Разве они были на облётах? Разве они ползали по горкам? Разве это их мочили душары в узком ущелье Спиндак, где погиб Ким? Козлы!

Вот Высоцкий - мужик. Когда слышу его песню, где один парень просит другого оставить покурить, - плачу. Я тоже не мог поверить, что Валерку убили. Всё время думал, что он где-то рядом стоит. Оборачиваюсь, а его нигде нет. Но чувство такое, что он близко-близко, только я его не вижу. А эти? Писаки? Никогда они не поймут наших отношений. Для этого под смертью надо ходить. Долго, очень долго.


Я вздрагиваю. Слышен шум шагов. Я делаю резкие движения руками. Сжимаю, разжимаю пальцы. Напрягаю и расслабляю мышцы ног. Я готов! Я вижу его и знаю, что надо делать. Он идёт, насвистывает и руки держит в карманах. Это хорошо. Меньше возни. Я выхожу на тротуар.

Даже ночью вижу, как он побледнел. Но крикнуть он не успевает. Я вырубаю его, вскидываю на плечи и иду за гаражи.

Через час с небольшим всё было кончено. Я ослаблял петлю. Затем всё начиналось сначала. В конце концов я его задушил. Нить врезалась в кожу медленно. Он хрипел. Потом хлынула потоком кровь: из носа, рта, ушей. Хрустнули кости в шее. Конец.

Я повернул в обратный путь. Я шёл и думал - заметут меня или нет. Отсчитывал время назад. Запросы посылал под другим именем и на совершенно левый адрес. Удавку забрал. Афган никто не вспомнит. При чём здесь он? Даже если эта дурёха что-то знает - она ничего говорить не будет. Она не малолетка и прекрасно понимает, что мы шутить не станем. Впрочем, ментам и без нас дел хватает.

Пашка рассказывал интересную вещь. Оказывается, их шеф по пьянке раскололся про дела, которые начались в конце пятидесятых и шли все шестидесятые годы. Тогда сыскари ничего в толк взять не могли. Людей вокруг убивали грамотно, но как-то бестолково. Деньги не брали, вещи тоже. Уголовка с ног сбилась. А потом менты поняли одну вещь. Все покойники - бывшие фронтовики. Кто-то из них книжонку выпустил, а кто-то по радио стал выступать: рассказывать народу, как он героически в атаку ходил. Вот свои мужички их и вычисляли. Видно, тогда, на той войне, тоже дела крутые были.

Уголовка такие убийства почти никогда не раскрывала.

Я понимаю почему. Потяни мужиков - и они такое бы про некоторых героев рассказали, что им бы памятники сразу снесли. У нас тоже есть такие. Но пусть их другие отлавливают. Я своё дело сделал. И я спокоен. Тот червяк, который грыз меня всё это время изнутри, подох вместе с этим.

Утро. День обещает быть ярким, солнечным и тёплым. На вокзале не протолкнуться. Я сажусь в пригородную электричку. В ней доберусь до другого города. А оттуда рвану на поезде домой. Конечно, отсюда можно и напрямую. Но я не дурак.