# Капельки (первая)

Виктор Вильямович Плешаков

Люди, встречи, судьбы

Капельки


1. Витя Пасечник


Витя Пасечник. Командир моего отделения. Как ни странно, у меня в памяти не отложилось четко, когда я увидел человека и понял, что это мой командир. Вспоминая сейчас, мне кажется, что он был как-то всегда. И это странно, потому что все, что касается моих первых минут на этой войне - я помню предельно ясно.

Я помню, что во время разговора с Дедом, боялся спросить и сильно переживал на предмет того, когда мне дадут оружие.

Я помню, что ждал каких-то подначек от ребят по поводу чистки и смазки автомата, потому что последний раз держал его в руках еще в школе. Я знал, что обязательно найдется крутыш, весь закопченный от порохового нагара и он будет с благожелательной ленцой объяснять мне то, что я забыл в плане сборки-разборки выданного мне железа. И такой человек нашелся. И он был именно таким, каким я его себе представлял.

Я помню, что он не только разобрал мой автомат (хотя это я мог сделать и без него), но еще для чего-то снял цевьё и убедившись, что я смогу все это собрать самостоятельно ушел к своей койке, а через минуту вернулся и щедро насыпал мне в шапку патронов.

Я помню Виталика, который при знакомстве коротко сказал о себе - Виталя Макс, ГРУ, срочка. Наверное я смогу по минутам разложить первую неделю своей войны: свой ужас, восторг, страх смерти, давящее ощущение полного бессилия при первом минометном обстреле... Но как ни силюсь, не могу вспомнить, когда в моей жизни в первый раз появился Витя Пасечник. Поэтому - не будем париться.

Он просто был. До меня, во время меня, после меня.

Я помню, что при той, казалось бы вечной жаре, когда все умирали от зноя и растекались студнем при первой возможности в любом мало-мальском тенечке, он выныривал из ниоткуда, всегда подтянутый, перепоясанный ремнями портупеи. Всегда чисто выбритый, опрятный. Иногда казалось, что от него веет прохладой. И это было приятно. Я смотрел на него и понимал: вот таким мне нужно быть в идеале и тут же понимал, что таким я не буду никогда.

Он был моим командиром примерно две недели. За эти две недели много чего произошло. Уже потом я узнал, что интенсивность боев, непрекращающиеся артобстрелы, то есть то, что я по незнанию своему решил считать нормой, все это было отголосками того самого "южного котла" - самого первого окружения и разгрома ВСУ в этой войне. Но тогда я этого ничего не знал.

Мне многое должны были сказать глаза Сани, который чудом прорвался к нам из Краснодона и у него не было слов - одни междометия и вечное русское "мать, мать, мать".

Но не сказали. Я думал, что это тоже "обычка" на этой войне.

Я помню когда мы, заслышав рев танковых дизелей, в очередной раз рассыпались по "нулю", готовясь к отражению атаки укропов, а вместо этого начался изнуряющий минометный обстрел. И я при каждом выстреле, сворачивался клубком на дне ячейки, кляня себя за то, что поленился еще хоть чуть-чуть углубить ее в период затишья. А минный вал неотвратимо накатывался на нас, начинаясь от центра Изварино. Он равнодушно и неотвратимо швырял в небо дряхлые стропила сельских хат и крайние разрывы уже попятнали кромку поля, за которым были наши окопы. В двухстах метрах. Пресловутый "ноль".

- Следующий залп наш. - мелькнула в мозгу тоскливая мысль и распластавшись на дне окопа так, что казалось, стал с ним одним целым, я стал ждать очередных выстрел-свист-разрыв. Недолго ждал. Меньше минуты.

Выстрел, свист все те же три-четыре секунды, но разрывы почему-то ухнули почти в километре за нашей спиной. На территории РФ. И все. Обстрел прекратился, а атака укропов так и не состоялась. Мины легшие с солидным перелетом, попали во двор дома в российском Донецке, убив мужчину и ранив двух пожилых женщин. Потом мы узнали, что об этом много писали тогда. Но это было потом. А пока мы чихали от вездесущей пыли, отряхивались, материли укровоинов и гадали, можно ли уже оттягиваться к костровищу, где оставалось приличнчно-таки, незатейливых но сытных ништяков.

Если честно, то я вообще ничего не понимал. Я только мечтал, чтобы у меня появилась наконец возможность пристрелять свое "весло", чтобы быть в нем уверенным. Мне было очень по человечески обидно, что по нам гвоздят круглые сутки непонятно кто и непонятно откуда, а я даже лишен возможности просто хотя бы выстрелить в их сторону - в сторону моих врагов. Ну т.е. можно, конечно. Но глупо и бессмысленно. Дешевый понт.

А потом появлялся Витя, который улыбаясь, расставлял все точки над "и" и объяснял, что происходит вокруг. Что вот эти кусочки крыш, которые мы могли видеть слева внизу, примерно в трех километрах от таможни - птицефабрика. И долбят по нам, в том числе и оттуда.

Он искренне сокрушался о том, насколько безмозглые командиры у укропов, потому что семьсот тысяч птиц, которых не кормят уже вторую неделю - это очень большая проблема на ближайшее время. Их нужно хотя бы выпустить из клеток, потому что если пойдет массовый падеж, то скорее всего, опасность эпидемии будет вполне вероятна.

Я помню, меня это сильно удивило, потому что по моему разумению, командир, в первую очередь, должен думать о том, как сберечь своих бойцов, по которым усердно долбят из этого же курятника.

Потом кстати, дня через три, кто-то из нашей разведки зашел на эту птицефабрику, когда оттуда ушли украинские войска и открыл клетки. И это озверевшее стадо курей ломанулось кто куда. Сам не видел, но парни рассказывали, что в российском Донецке этих куриц набивали, как картошку, в мешки. А пару десятков обалдевших от сладкого воздуха свободы птиц, на несколько дней оккупировали нашу таможню.

Они сидели у нас на коленках, мы их стряхивали с минометов, со снарядных ящиков, а они обиженно кудахтали и искали где бы примоститься. А потом в нашем окопе появлялся Витя и рассказывал, что сейчас должно быть немножко легче, потому что и с птицефабрики укропы ушли, и минометная батарея, которая находилась за ближайшими холмами, кем-то из наших раздолбана в мясо.

А потом незаметно выяснилось, что я уже прижился и стал своим, и почти все парни успели рассказать мне о себе все, что они считали нужным. А я рассказал про себя.

А потом, очевидно так, тягучим комком повис в воздухе вопрос - "А чего дальше?".

Ну, то есть мы ощутили, поверили, что выстояли. Что еще день-два и откроется дорога на Краснодон, и война покатится куда надо - на запад. А наша блокада закончится. Было полное ощущение, что мы молодцы - умудрились выжить. И мы стали строить планы - куда дальше двигать на эту войну.

Если со мной, или Виталиком, или с Коляном Сумраком и еще с парой-тройкой парней приехавшим из России, не было никаких вопросов - мы понимали, что идем дальше, то Витя начинал плыть взглядом и говорил, что ему нужно подумать. Я искренне не понимал в чем проблема и пытался добиться от него простого, ясного ответа:

- Ты с нами, командир? Или как? Ну не стоять же тут на шлагбауме вахтером, до самой Победы.

Тогда первый раз я услышал от него про больную мать, что она инвалид и не может сама даже встать. И это был действительно мощный аргумент, который объяснял все. Поэтому дальше на войну мы ушли без него.

Потом, через три недели, когда я поимел сломанное во время минометного обстрела ребро и понимание, что то подразделение, куда мы ушли, меня категорически не устраивает, я вернулся на Изварино и вместе с Тюменью попытался сделать то, чего не делал никогда в жизни - собрать свой отряд.

А Витя так и продолжал служить на таможне. Он уступил мне свой вагончик и сделал все, чтобы мне было легче делать вот эту свою работу. Я рассказывал ему про свои чаяния и объяснял, как мне нужен в подразделении именно местный кадр, то есть такой человек как он.

А он снова уплывал взглядом, говорил, что ему надо подумать и рассказывал про маму. Я видел, что ему муторно от таких разговоров и потихоньку отстал. А потом была Новосветловка, бодалово с Айдаром, позиции на нашем берегу Донца, знакомство с Вовой Доктором... Ну, в общем, наладилась нормальная жизнь на этой войне.

Колян Сумрак, хватанув в ноги добрый десяток осколков от ВОГа, надолго застрял в Воронеже в больничке.

Виталя, по пьяному куражу уехал на настоящую войну в Донецк, а через двое суток позвонил мне и сказал, что и там война - говно, и лично он едет домой, в Подмосковье.

А Витя остался где-то там, сзади, на Изварино. Уже потом, в конце сентября, получая в Краснодоне БК на свой взвод, я столкнулся с ним нос к носу. Мы очень душевно обнялись, поздоровались. Накоротке, в двух словах, рассказали друг другу о своих делах. Витя узнал. что у меня, в общем-то все сложилось. Я собрал-таки россиян во взвод имени себя ненаглядного и мы вроде как нашли свое место на этой войне.

А я узнал, что у него умерла мама и он , на сегодня, уже свободный человек. По моим глазам он понял, что востребованность в нем у меня никуда не исчезла. Скорее наоборот. Вопрос повис в воздухе и у меня не хватило такта промолчать, или дождаться его слов. Я спросил прямо, в лоб.

- Витя, - сказал я.

- Поправь меня, если ошибаюсь. От Санкт-Петербурга до Краснодона две тысячи камэ. Я из Питера приехал сюда, на твою землю, чтобы помочь вам сделать эту большую неподъемную работу. Ты мне нужен и ты это знаешь. Что скажешь?

- Я подумаю, - сказал Витя и мы расстались.

Обид нет. Он, без дураков, классный мужик. Так что, никаких обид. Все это, просто мимолетная встреча на одной из многочисленных тропок этой войны. Просто капелька. Одна из многих.