# Дым и пламень Донбасса. Надежда

Варвара Мелехова

Варвара Мелехова


Дым и пламень Донбасса. Надежда


Рассказ


Где-то вдалеке снова загрохотали привычным ревом Грады. Хотя каким привычным? Разве можно к этому привыкнуть? Нет, к войне не привыкают. Только  душа черствеет от вида постоянных разрушений, от  невыговоренной боли и  невыплаканных слез, от того, что смерть слишком часто засматривается и на вас, а менее везучих и вовсе забирает с собой.

Еще совсем недавно внезапная смерть была возможна только от колес автомобиля, какой-нибудь досадной случайности или сердечной болезни. Как можно привыкнуть к тому, что каждый день умирают простые люди: женщины, дети, старики. Те, кого принято считать беспомощным слоем населения, сейчас за свою жизнь  должны бороться. Или уехать.

Оставить все и уехать жить в другой город, другую страну. А ведь это "все" таит в себе не только квартиру, вещи, нажитые нелегким трудом, это "все" - это и есть вся жизнь, с рождения и до теперь. До того самого весеннего дня, когда их начали убивать. Она вот уехать не смогла,  и сейчас медленно умирает сама, глядя, как гибнет, такой бесконечно родной ей Город.

Снова Град. Инстинктивно она пододвинулась ближе к стенке. Посмотрела на людей вокруг. Несколько человек повернули головы в сторону взрывов, но из  очереди никто не ушел. Гуманитарную помощь старались выдавать, как можно быстрей. Но слишком много людей сейчас оказались заложниками пустых холодильников, закрытых магазинов, невыплаченных зарплат и пенсий. Отсутствие всех этих привычных для мирного времени составляющих и  гнало людей в очереди даже под обстрелом.

Говорят, выбор есть всегда. Но почему-то в последнее время он превратился в муку. Умереть от голода или от взрывов; уехать из родного города, где есть для жизни все, кроме самого важного - мира, или остаться; сидеть в квартире или выйти на улицу, когда вдали слышны разрывы. Каждый день, каждая минута ставила перед выбором, и выбор этот часто становился роковым. Жизнь превратилась в выживание, все инстинкты обострились, а чувства порой притупились, потому что вынести это слишком сложно. Совсем не всякий человек может выдерживать день ото дня эту схватку со смертью. Первыми война меняла именно таких, самых слабых - был человек, а стало просто живое существо.

- В некоторых районах Города, вроде бы, большинство магазинов работают, а  не как у нас. - Произнесла пожилая женщина, стоящая перед ней. - А правда это или нет, кто ж знает.

- Что тут скажешь, когда свет был, знали хоть какие-то новости, - вздохнул дедушка, который присел на бордюр, дав отдых свои уставшим ногам.

- Да что ж вам о магазинах бы рассказывали по телевизору? - с улыбкой легкого превосходства, спросила женщина.

- Вам бы, бабам, только о еде и думать. Может оно и правильно, конечно. Моя, помню, тоже спокойной не была, пока всех вокруг не накормит. А мне бы новости знать. Кто там в аэропорту нынче? Наши нет? Отбивают они их от города или как? Вот бы новости.

Она молча прислушивалась к диалогу. Света не было уже несколько дней. Она усмехнулась про себя этой мысли: "Уже несколько, а ведь в некоторых городах несколько недель. Всего несколько, наверное, более правильная формулировка". Мужчина был прав. Очень хотелось знать хоть какие-то новости. С тех пор, как сел ее телефон, связь с внешним миром временно оборвалась. А магазины? Толку от них. Зарплаты и пенсии не платили второй месяц. И у многих стоявших в этой очереди денег на продукты уже попросту не было. Как у нее, например,  или Клавдии Николаевны. Вот и стоят они все тут холодным августовским утром, вжавшись в стену и слушая, к счастью, отдаленные взрывы.

Снова залп. Почему "Грады" так назвали - она понимала. Много взрывов вообще напоминают это стихийное явление. Когда после 26 мая (тогда Город первый раз бомбили с самолетов) в одну из ночей началась весенняя гроза,  люди в панике решили, что это снова разрывы снарядов.

Говорят, что перед началом Великой Отечественной войны гудела земля. Сейчас же громыхало небо. Больше недели, почти каждую ночь -  гроза. Такая, каких она не помнила за всю свою жизнь. Молния и гром не рокотали, наплывая и исчезая вдали уходящими залпами, они непрерывно разрывались снарядами и вспышками в течение длительного времени. В те дни  она с сочувствием думала о жителях небольшого Городка, в котором военные действия уже шли. Такими звуками и вспышками озарялось их небо к тому времени уже больше месяца. Сейчас же война пришла к ним.

"Война", - слово, которое она слышала только когда говорили о чем-то прошедшем и уже закончившемся (как Великая Отечественная) или очень далеком (как войны где-то там в Сириях, Ливиях, Ираках). Подумать только, ведь люди, которые живут в ее бывшей стране, которые отправляются воевать сюда, в их регион: кто-то с четким осознанием - убивать, кто-то с запудренными мозгами "освобождать", так и не понимают, что такое война. Они не знают, что здесь происходит. Никто не знает. Ни те, кто желает им смерти, ни те, кто сочувствует. Не пережившим войну - этого не понять.

Она вот тоже не понимала раньше многих вещей. А многие не понимает и сейчас. "Вот "Грады" - да, это понятно. А все эти "акации", "тюльпаны" "гиацинты" - тоже мне, юмористы. Звук-то от их взрыва слышали?".

Это она сейчас была такая умная, до того как отключили свет, все ее свободное время проходило в интернете, в изучении военных сводок, и техники. А всего каких-то четыре месяца назад (подумать только, четыре месяца, а кажется, что все это длится бесконечно), когда она впервые увидела БМП, она решила, что это танк. Ну а что, дуло есть,  значит - танк. Чем они отличаются: танки и БМП, БТР, БМД, она узнала позже. В тот день она узнала другое. Она узнала, что такое ненавидеть.

Случилось это не в Городе. Небольшой поселок, в котором жили ее друзья, радушно встретил их расцветающей весной. В те выходные 2-го мая произошло нечто, перевернувшее все ее мировоззрение. Она тогда впервые поняла, как низок, мерзок и отвратителен может быть человек. В Прибрежном городе произошла трагедия. Беснующаяся толпа заживо спалила людей, только за то, что у них были другие политические (да судя по всему и нравственные) взгляды. А за день до этого мимо поселка, где она находилась, проехала колонна техники.

Сколько стихов о Великой Отечественной посвящено тишине, но  раньше она не задумывалась и об этом. С конца весны из их обихода как-то исчезли слова "Как дела?", вместо них появилось другое понятное всем сочетание: "Что там у вас, тихо?". Только пережив грозный и тревожный шум войны, она поняла все эти старые стихи о "тишине победной", "тишине благословенной".

Грохот и шум от быстро движущего железа, которое, как она понимала, ехало захватывать город невдалеке от них, в тот день поднял в ее душе худшие эмоции. Эти БМП и грузовики с пехотой несли войну. Они несли все те смерти, которые теперь она наблюдает каждый день. Они несли разрушения и хаос.  Это было то время, когда их мужчины, совершенно безоружные становились перед танками. Они просили, жителей тогда еще одной с ними страны, разворачиваться, уезжать домой, они просили не начинать братоубийственную войну, они ведь так хотели мира.  Почему-то об этом факте очень скоро забыли СМИ Страны, называя их не иначе, как террористами, сепаратистами, вооруженными боевиками. Тех, у кого в ту пору и стрелкового оружия практически не было. А военная техника на них уже шла. Колонны танков, БТРы, БМП, установки РСЗО - это все в невероятных количествах стягивалось в их регион. Такую колонну, проехавшую на спящий город, увидела и она. Шум, поднятый военными машинами, всколыхнул все в ее душе, она впервые осознала, к чему идет, и сердце ее сжалось, предчувствуя боль надвигающейся войны.  Тогда, первый раз в жизни, она кого-то прокляла.

Сейчас, чувства притупились. Притупилась даже ненависть. Ненависть саморазрушает, а сейчас, чтобы выжить, нужно иметь светлую голову.

Она вспомнила такие длинные очереди в прошлом, непременно кто-то бы ругался, был бы недоволен на стоящего впереди, и что-то выяснял. Сейчас же лишь редкие реплики нарушали тишину.

- Вы второй раз берете помощь? - спросила приветливая девушка, перед машиной с гуманитаркой

- Я да, - неизвестно почему она покраснела. Роль просительницы угнетала ее.- У меня соседка. Она на 9-м этаже живет. А света нет. Лифт не работает. Она спуститься не может. Вот я и пришла".

"Дурацкая привычка краснеть. Я же не делаю ничего плохого. Ну почему, почему я чувствую себя виноватой? Я хочу зарабатывать на еду, но где ее возьмешь эту работу. Сейчас все решат, что я обманываю".

Но девушка почему-то наоборот улыбнулась:

- Так вы два набора берите, если донесете. И спасибо, что помогаете и другим.

Ей стало неловко. Никогда не знала, как реагировать, когда ее хвалят.

-Я.. - начала было еще что-то говорить она

Девушка-волонтер ее перебила:

- Все наладится, - сказала она, мягко взяв ее за руку. - Мира вам!

Домой она шла как на крыльях. Ничто не согревает сильней, чем тепло человека. Никто не нуждается больше в тепле людском, чем те, кто в людях разочаровывается. А разочаровываться, к сожалению, в последнее время приходилось часто.

"Как же Клавдия Николаевна обрадуется. А ведь не хотела, чтобы я шла. Переживала, что это опасно. Кто знает, что сейчас безопасней выходить или сидеть в доме? Кто знает, будет ли стоять дом, когда ты вернешься, если все-таки решился выйти". Она решила, что думать об этом не стоит. Надеяться на лучшее, и делать, что нужно. Вот теперь, как хорошо получилось. Если экономно расходовать продукты, то недели на две им с Клавдией Николаевной хватит.

Клавдия Николаевна пенсионерка, вдова ветерана войны, тоже не уехала из Города. Дочь, в свое время очень удачно вышла замуж, и Клавдия Николаевна никогда не переживала за ее будущее. Две квартиры было у них только в Городе. После первой же бомбежки дочь покинула город. Правду сказать, они предложили взять с собой и мать, но для всех было очевидно, что пожилая женщина никуда не поедет. "Здесь я родилась, здесь вырастила детей, похоронила мужа, меня тоже похороните здесь". Особо настаивать дочь с зятем не решили. Перевести старушку жить в центр в более безопасный район в свою квартиру, тоже не сочли нужным. "Старческий запах необычайно въедается в вещи. Да и потом своя квартира - это своя", - слегка сморщив свой изящный носик, объясняла дочь свое решение соседке, которой вот уже несколько месяцев платили за минимальную помощь и уход за старушкой.

Она вздохнула, снова вспомнив этот разговор. Ее доводы, о том, что в центре хоть немного, но спокойней, дочь Клавдии Николаевны предпочитала пропускать мимо ушей и позже, когда город бомбили уже регулярно.

Почти такого же возраста, как и дочь Клавдии Николаевны, она чувствовала себя значительно старше этой шикарной женщины. Что ж, жизнь ее не была никогда особенно сладкой. После детского дома ей повезло встретить свою любовь. Он был принцем из сказки. Она не пошла учиться дальше, потому что он решил, что жена должна быть дома. И два года она радостно варила супы и борщи, встречая его с работы и оберегая его научную деятельность. Он был центром ее мироздания, ее вселенной. Сердце, недополучившее в свое время любви, ухватилось за него, как утопающий за мачту в бушующем море. Любовь переливалась через край, он был мужем, спасителем, кумиром. А потом она забеременела. Даже сейчас ей больно вспоминать ту свою радость. Целый день она была счастлива. Она была счастлива беззаветно. Вечером она поделилась своей радостью с мужем. А еще спустя два дня он отвез ее в клинику на аборт.

Он не был готов к детям, не сейчас. Сейчас ему будет мешать шум и гам в доме. И если она хочет остаться с ним, то он позвонит доктору и все решится.

Все решилось, но не так, как они думали тогда. В последний момент она поняла, что не сможет простить ни ему не себе этого поступка. И выбирая между двумя,  выбрала более слабого, нуждающегося в защите, она выбрала жизнь своей маленькой дочурки.

Это был самый сложный выбор в ее жизни, но вместе с тем и самый правильный.  Через каких-то знакомых недавно она узнала, что бывший муж стал профессором, живет заграницей. У него уже третья, в этот раз молодая жена. А вот детей у него так и не было.

Она же всю жизнь посвятила дочери. Сейчас  дочь вышла замуж, жила в России и все время настоятельно звала ее к себе. Она (пока был еще свет и связь) радостным голосом врала в трубку, что все не так страшно. Когда взрывы усиливались, она выключала телефон, а потом говорила, что это просто плохая связь. Ехать к дочери, которая вышла замуж за хорошего человека, но далеко не миллионера, и пока все еще жила с родителями мужа, она не хотела. Никогда никому не хотела она быть обузой или помехой. А здесь хоть какая-то работа, но была. Глядишь, и им чем-то материально поможет. Так и жила, бедно, но честно шагая по жизни. Деньги лишними для нее никогда не были, вот и согласилась присматривать она за соседкой из соседнего подъезда с удовольствием.

Клавдия Николаевна сама выбрала ее себе в сиделки. Дочь предлагала найти кого-нибудь  с мед. образованием. Но Клавдия Николаевна в первый день весны, и день первого митинга в их городе, увидела ее возвращавшуюся домой, с георгиевской ленточкой в петлице.

"У нас в соседнем подъезде женщина живет. С георгиевской ленточкой, и грустными глазами. Вот ее попросим." Дочь хмыкнула на такую прихоть. Но в этот раз почему-то пошла на уступки.

И за это непродолжительное время женщины очень сдружились.

Найти георгиевскую ленточку в марте в городе было не просто. Ей повезло, с первого же митинга она принесла с собой кусочек этой ленты. Совсем маленький 6 см. максимум. И эти 6 см. оранжево-черной ткани соединили судьбы женщин.

Она вспоминала весну. Тот патриотический подъем. Она в такое и не верила. Ее русская душа пела под зданием администрации вместе со всеми "Русский марш", песню, которая звучала там постоянно. Недавно она снова услышала эту песню, но теперь слова почему-то отозвались в душе болью. "Неужели я не права, неужели нет уже той России, где "русские плюют на власть Америк и Европ" или все-таки есть?".

Как же пьянил тогда весенний воздух - воздух перемен. Но, что правду таить, никто не ждал, что перемены будут такими, что столько людей погибнет, не дожив до них, что она сейчас будет идти с гуманитарной помощью под звуки снарядов, тихонько напевая под нос песню Бичевской.

Она выкладывала пакеты с крупами и консервы на стол Клавдии Николаевны. И ее взгляд снова упал на георгиевскую ленточку. Эту она уже принесла с площади 9-го Мая. Какой же это был день в этом году.

Это было до референдума. И власть в городе еще не принадлежала полностью ополчению. Поэтому, когда в столице запретили георгиевские ленты, они почему-то стали внезапно символом сепаратизма, власть их Города тоже официально их запретила. После страшной трагедии 2-го мая в одном прибрежном городе, и перестрелки ровно накануне в другом, тоже прибрежном, люди боялись выходить даже из дома. Все ждали каких-то провокаций. В тот день она первый раз увидела улицы Города такими, какими уже привыкла видеть сейчас - мертвыми. Улицами без людей. Она ехала на площадь в полупустой маршрутке. В обычные праздничные дни, на всех остановках стояли толпы людей, лавочки были заняты веселыми компаниями, сейчас же улицы были пустынны, и даже дорогу можно было переходить в любом месте без светофора. На душе стало тоскливо. 9 Мая всегда был святым праздником для нее. Не ради отделения она пошла на первый же митинг, не ради лучшей жизни, а ради того, чтобы то, что для нее свято, не было попрано. Чтобы Подвиг отцов и дедов, победивших фашизм, не был забыт. А все шло именно к этому.

И даже тот факт, что в Столице в этом году на Праздник денег решили не выделять, а вот позже летом, в разгар братоубийственной войны провели парад в День Независимости, тоже говорил о многом. Вот люди и выступили против. Против такого правительства, которое хотело изменить память об их истории, навязать им новых героев, против такой власти, которая, по правде сказать, не была даже вполне законной.

Против всего этого она в знак протеста, как и в знак памяти, приколола к своему пальто георгиевскую ленточку, идя пустыми улицами города. Вместо обычного радостного настроения было грустно и, если уж честно, немного страшно. Накануне люди говорили о чем угодно, и о возможных снайперах, и о каких-то взрывах, чтобы запугать их, раздавить, как в том Прибрежном городе.

А затем, еще издали она услышала военные  песни, знакомые каждому с детства, а подойдя ближе, увидела огромную толпу людей. От эмоций слезы подступили к глазам. Большинство жителей побоялись выйти в этот день из дома. Но тысячи людей пришли. Пришли, несмотря на страх, несмотря на то, что, так же как и сидящие дома, боялись провокаций и возможных смертей. Они пришли почтить память дедов, почтить память их великого Подвига.  И все эти тысячи, стоящие на площади и вокруг, прямо на центральной улице, они были для нее героями. Лица полные радости. И на груди практически каждого горел знак борьбы не только сороковых годов, но и этой, новой войны. Их оранжево-черный  протест против запретов.

Тогда она принесла ленточку и Клавдии Николаевне. Дочь неоднократно хотела спрятать ее с глаз. "Время такое, вдруг кто-то в квартиру вломится. Еще и убьют из-за этой ленты, как сепаратистку". Но пожилая женщина с завидным постоянством находила ее и устраивала на самое видное место рядом с портретом мужа-фронтовика.

-Стыдно должно быть. Их мы еще не боялись. Твой отец бы этого не одобрил.

-Мама, но время же сейчас какое.

-А тогда, что было легкое что ли?

Переубедить старушку в чем-то было невозможно. Она сама не раз сталкивалась с ее упрямством. Ей давно уже не платили за уход за старой женщиной. Даже если бы и захотели - деньги перевести было невозможно, банки в Городе не работали. Продуктов становилось мало. На последние деньги она предлагала отвезти Клавдию Николаевну к дочери.

Но старушка была непреклонной: "Здесь я родилась, здесь умру".

В бомбоубежище она тоже отказывалась спускаться, пока еще лифт работал, и это было вообще возможно. Сейчас же, без электричества, многие пенсионеры и инвалиды оказывались заложниками  бетонных коробок, где-то высоко над землей. И в случае бомбежки им оставалось только надеяться и молиться.

- Снова бахкают.

-Да, и не думают прекращать, - ровным тоном без эмоций сказала она, выкладывая продукты. Что толку вздрагивать от каждого взрыва. Все равно ведь не знаешь, когда прилетит к тебе.

- У меня там картошка еще оставалась, сейчас схожу к себе и будем готовить ужин.

Окна ее квартиры выходили на противоположную сторону улицы. Она была уже в своей квартире, когда снаряды упали где-то рядом. Оглушительный шум, дрожащие стены, лопающиеся и вылетающие стекла. В первые секунды, подстегиваемая инстинктом самосохранения, она упала на пол. Но лишь только смогла прийти в себя, вскочила на ноги. Снаряд прилетел с противоположной стороны, а это значит...

Она летела на 9-й этаж, не чувствуя ни дыхания, ни ног. Страх за себя сменился страхом за другого - за человека, более  слабого и беспомощного, а значит такого, которому она должна, просто обязана была помочь. "А что если не сумела?" - оборвалось где-то в груди.

Перелетая через ступеньки, она взлетела наверх. Дверь, которая должна была быть захлопнута, видимо открыло взрывной волной. Стекла в беспорядке разбросало по комнате, оконная рама погнулась,  часть подоконника вывернуло, кругом пыль, обломки штукатурки, сломанные вещи, посеченные осколками стены....

-Клавдия Николаевна, - голос сорвался на истерический крик. - Клавдия Николаевна!

Вторую комнату упавший шкаф разделил пополам. Не видя, что за ним, она в отчаянии ринулась туда. Снова какие-то  обломки и осколки, от не осевшей пыли было тяжело дышать.

-Ну что ж ты кричишь так? Тут я.

Она кинулась к посеченной осколками двери в кладовую. Слезы радости обожгли лицо, когда она увидела, что старушка практически не пострадала.

-Слава Богу, вы были здесь! Я боялась, что вы не успели спрятаться! Я подумала.... Как Вы? - она плакала, но это уже были слезы облегчения.

- Ногу вот подвернула только, встать не могу. Ну чего ж ты ревешь, дурочка?- Клавдия Николаевна гладила уставшей рукой голову обнимающей ее женщины.  - Никуда я не пряталась. Это ты со своими крупами мне жизнь спасла. Только я зашла их в кладовке оставить, тут и рвануло. Да так удачно, что дверь сама и закрылась.  И что бы я без тебя делала?

- Я думала, я боялась... -  . Помогая подняться старушке, она с ужасом снова оглядела квартиру - У вас ведь теперь ничего не осталось.

- Глупости, дочка. У меня осталась главное. У меня есть надежда. Спасибо тебе, Наденька!