# 115 Дней На Войне

Станислав Борисович Штинов

Штинов Станислав Борисович,

майор запаса, пилот вертолета,

участник боевых действий в Афганистане, Чечне.


115 ДНЕЙ НА ВОЙНЕ


Командир полка подполковник Ярко сидел за своим столом и что-то писал. Я постучал в дверь. "Разрешите, товарищ подполковник?" Не дожидаясь ответа, вошел в кабинет. Командир полка продолжал что-то писать, не поднимая головы и не глядя на меня. Я стоял у дверей. Молчаливая пауза затягивалась. Я решил взять инициативу в свои руки, зная крутой нрав своего командира полка, т.к. он абсолютно одинаково относился к своим подчиненным как в чине старших офицеров, так и к таким молодым и зеленым лейтенантам, один из которых сейчас стоял перед ним, только что выпустившимся из военного училища.

"Товарищ подполковник! Почему меня вычеркнули из списков отправляющихся в Афганистан? Ведь я прошел полную подготовку вместе со всей эскадрильей, тем более со своими однокашниками, которые в списках значатся".

После этих слов командир полка поднял свою голову и испепеляющим взглядом посмотрел на меня.

"Лейтенант! Ваше дело точно и правильно выполнять приказы своих командиров и начальников, а не обсуждать их!" А затем, уже смягчившись: "Да и списки уже подписаны командующим воздушной армии, и сделать я здесь уже ничего не могу".

"Товарищ подполковник! Я не согласен с таким решением! Разрешите мне обратиться к командующему воздушной армией?"

"Да хоть к самому министру обороны!", ответил командир, наверное, не веря, что молодой лейтенант решится, обратиться к самому командующему воздушной армией.

Но мне терять было нечего, да и теперь я исполнил все правила военной субординации, обратившись, не прыгая через головы, а согласно Устава ВС, по инстанции. Через час я уже был в приемной у командующего воздушной армией. Но в приемной мне объяснили, что сейчас его нет и что он находится в ОДОСА "Большого аэродрома", на торжествах, посвященных Дню воздушного флота. Мне пришлось дождаться окончания торжественных мероприятий и праздничного концерта. Стоя на улице у входа в ОДОСА, я увидел появившуюся в дверях процессию во главе с генерал-майором, сразу поняв, что это и есть командующий. Не теряя времени, бодрым строевым шагом я направился к нему, боясь, что он быстро сядет в свою машину и уедет, или кто-то отвлечет его.

"Товарищ генерал-майор! Разрешите обратиться? Летчик-штурман вертолета Ми-8 отдельного транспортного вертолетного полка лейтенант Штинов".

По удивленным глазам командующего я понял, что он не ожидал такой дерзости от молодого лейтенанта. А реакция полковников, выходящих вслед за ним, вообще меня чуть не рассмешила. Выглядывая из-за плеч генерала, они изучали меня изумленно - возмущенными взглядами, наверное, думая: "Это еще что за желторотый птенец?"

"Ну и что вам нужно лейтенант?" - прервал небольшую паузу генерал.

"Товарищ командующий! Через неделю эскадрилья нашего полка убывает в спецкомандировку в Республику Афганистан. Я был с самого начала в ее списках, прошёл полную подготовку к этой командировке. Но меня из списков вычеркнули по неизвестной мне причине".

"Как, вы говорите, ваша фамилия?"

"Лейтенант Штинов Станислав Борисович, товарищ генерал-майор".

"Да, есть такое дело, помню. Вас заменили на старшего лейтенанта из Уссурийского вертолетного звена. По моим данным, вы только недавно женились?"

"Так точно, товарищ генерал-майор. Но ведь это не основание для отстранения меня от выполнения этого задания. Ведь я для этого учился, мечтая стать военным летчиком! Я не согласен с таким решением! И прошу меня направить в основном составе в эту командировку".

Слабая улыбка появилась на лице у командующего.

"Лейтенант! Сколько вам лет?"

"Двадцать один, товарищ командующий".

И уже чисто по-отечески генерал произнес: "Сынок, живи и радуйся жизни. Воспитывай детей, ведь у тебя все впереди, и дома молодая жена! Зачем ты туда рвешься?"

"Товарищ генерал! А как бы вы поступили на моем месте? Ведь я прошел подготовку вместе со своими однокашниками, с которыми четыре года учился в летном училище и которые для меня теперь как братья. Как я им буду в глаза смотреть?"

Командующий несколько секунд смотрел на меня молча, заглядывая мне в глаза и как бы видя, что сейчас творится в моей душе. Затем повернулся к одному из полковников и тихо произнес: "Исправьте списки".

"Ну что ж, лейтенант, давай, воюй. Да возвращайся живым!"

"Спасибо, товарищ генерал, не подведу!"

Через полтора часа я уже возвращался на рейсовом автобусе в гарнизон. На остановке меня встречал дежурный по полку.

"Лейтенант Штинов?", - подойдя, обратился он ко мне, широко улыбаясь. "Так точно", - удивленно смотрел я на него, размышляя, чему он так улыбается. Причину такой улыбки я узнал через несколько минут.

"Вас срочно к себе вызывает командир полка".

Подполковник Ярко также сидел за своим рабочим столом у себя в кабинете, но цвет лица у него теперь был багровым, какбудто он только что вышел из бани.

"Лейтенант! Как вы оказались у командующего воздушной армии?"

"Товарищ подполковник, сегодня ведь выходной день, по поводу празднования Дня воздушного флота. А вы разрешили мне обратиться "хоть к самому министру обороны", ну вот я и ..." - стал я оправдываться.

Глаза его открылись широко от удивления, но затем, наверное, вспомнив наш утренний разговор, он опустил глаза и, немного помолчав, как будто бы обреченно вздохнув, сказал: "Ладно, иди собирай чемоданы".

Я даже не успел вставить ключ в замок двери, дверь открыла жена. Она долго смотрела в глаза, а затем тихо спросила: "Ты куда ездил?"

"Да так, по делам", - попытался оправдаться я.

"Ага! В парадной форме?" - Она села на стул, прикрыла лицо руками и расплакалась.

"Я догадываюсь, куда и зачем ты ездил".

Поняв, что бессмысленно искать другие оправдания, я присел рядом, обнял ее за плечи: "Пойми меня правильно, ведь я не могу поступить иначе".

Ночной Чирчик встретил нас непривычной духотой. Семичасовой перелет на Ил-76 с Дальнего Востока вымотал полностью, поэтому, как только нас привезли в центр боевой подготовки и разместили в казармах, мы отключились мгновенно. А утром закипела настоящая работа. Нас сразу всех переодели в камуфлированную форму. Тогда она только-только начала поступать в войска, и в первую очередь одевали тех, кто направлялся "за речку", поэтому через час мы были как настоящие "интернационалисты", только не было пока еще того характерного загара, да и форма была уж больно сильно свежей. Не было дано никакого отдыха. В течение четырех часов наземная подготовка, затем сдача зачетов, постановка задач на полеты на следующий день. И закипело, и закружилось. "Горную подготовку" прошли очень быстро. Понемногу привыкли к дневному пеклу и ночной духоте. Получили представление о настоящих горных полетах и посадках на высокогорные площадки, где воздух разрежен до предела. И ждали, ждали. Отправка затягивалась. Уже тогда начали поговаривать, что командировка возможно и не состоится, так как второй этап вывода войск уже начался и "шиндантская" эскадрилья, которую мы летели менять, уже сидела на чемоданах. Но команда на отлет все же поступила неожиданно. Поздно вечером нас построили на плацу, и без лишних комментариев и напутствий объявили о завтрашнем отлете из ташкентского военного аэродрома "Тузель".

Раннее утро выдалось чересчур прохладным. Пришлось доставать теплые вещи и демисезонные куртки. Пока ехали на бортовых машинах от Чирчика до Ташкента, продрогли полностью. Быстро прошли таможенный досмотр, получили штамп в новенькие загранпаспорта о разрешении пересечения границы, погрузились на Ил-76. И в утренней предрассветной дымке наш "горбатый" оторвавшись от бетонки родной советской земли, понес нас в другую непонятную страну. Полтора часа полета прошли в тягостном ожидании. Изредка поглядывая в иллюминаторы, мы смотрели вниз и с интересом замечали, как меняется ландшафт, и даже цвет лежащей внизу земли был совсем другой. Не наш, чужой. Пол под ногами провалился неожиданно. Я почувствовал, как самолет опустил сильно нос и с все увеличивающейся вертикальной скоростью и огромным креном понесся, ввинчиваясь в разреженный воздух, к далекой красно-коричневой земле. Потом последовал ощутимый толчок и хорошо различимый удар. Мы с моим однокашником Валеркой Юсибовым напряглись, но рядом сидящий командир звена с черниговского полка, за плечами которого это была уже не первая командировка "за речку", лишь приоткрыв глаза, тихо произнес: "Это шасси". Судя по вертикальной скорости и ощутимым перегрузкам на разворотах, мы просто падали. Такие заходы на посадку я потом часто видел, они просто завораживали своей грациозностью и дерзостью, "как на острие ножа". Да и иначе здесь было нельзя, слишком заманчивая и дорогостоящая мишень заходила на посадку, за уничтожение которой простой бедный "душок" становился богатым человеком.

Спустя несколько минут самолет резко задрал нос, и через мгновение мы почувствовали мягкое касание колес шасси о бетонку "шиндандской" авиабазы. После заруливания, как только начали открываться грузовые створки, в огромное пространство салона самолета резко ворвался обжигающий воздух. "Да-а, как из доменной печи!", - подумалось нам. Воздух был настолько раскален, что через несколько минут мы все были уже мокрые от выступившего пота. Выйдя из самолета, мы бестолково озирались по сторонам. Никого, ни души. Не было ни одного встречающего. Только пронизывающий зноем ветер и кучи отстрелянных гильз под ногами. И тут из-за самолета с изумленными глазами вышел черный, как индус, с запыленными веками, в "мабуте", прапорщик и, ничего не спросив и не объяснив, бросился бежать в сторону стоящего недалеко небольшого гарнизона с криком: "Замена-а-а-а!"

Еще через несколько минут огромная толпа с диким криком радости, такая же черная и запыленная, неслась к нам навстречу со стороны гарнизона, подбрасывая вверх свои кепки.

"Заме-е-на-а-а!!" Через десять минут, прийдя в себя, нам все объяснили. Оказывается, нас ждали уже давно. Торжественно встречали каждый Ил-76. Но они приносили в своем чреве только различные грузы, продовольствие и кефир, - со смехом объяснили нам встречающие нас, безумные от счастья, летчики.

А этот борт уже решили не встречать, ощутив бессмысленность этих встреч и подкатывающую обиду непонятно на кого. Сбиваясь с мыслей, не переставая нас обнимать, обалдевшие от радости пилоты повели нас в сторону гарнизона, схватив наши сумки и рюкзаки и не переставая с умилением, тихо напевая, произносить: "За-ме-на-а-а!"

Отдохнуть и привыкнуть ко всему нам также не дали. Ввели в курс дела. Что делать можно, чего нельзя. Куда и как ходить можно, куда дорога заказана сразу. Логика объяснений на войне была предельно четкая, без лишних объяснений. Вопросов с нашей стороны практически не было, сразу поняли, куда попали. "Ветераны", как мы их называли, которые уже бывали на этой земле, размеренно и неторопливо сразу обустроили свой быт, как будто бы никогда отсюда не уезжали. Некоторое время нам пришлось от них "получать по рукам" и выслушивать нравоучения - за попытки напиться воды из-под крана или вечером сходить по одному в туалет, стоящий, как нам казалось, "вот тут, совсем рядом". Первые же дни питания в небольшой гарнизонной столовой вывели из строя половину вновь прибывшего личного состава, ну естественно за исключением "ветеранов". Те без злорадства посмеивались над нами, гуськом бегавшими в отхожее место. Так началось наше знакомство с этой непонятной страной.

Но все же самое сильное и неизгладимое впечатление на меня произвели первые дни полетов над афганской землей. Скорей всего это было шоком. В голове никак не укладывались мысли, как можно в конце двадцатого века жить в таких условиях. Представьте себе - попасть из развитой страны в страну с феодальными отношениями. Землю здесь обрабатывают деревянными сохами в упряжке за буйволом, дома сложены из глиняных кирпичей, жизненный уклад основной части афганцев настолько низкий, что даже слово "бедность" не подойдет. И в то же время существовали здесь же рядом зажиточные и богатые землевладельцы, дуканщики. Местные дуканы ломились от обилия всевозможного современнейшего товара, начиная с японских наручных часов и заканчивая последними моделями аудиомагнитофонов, о которых в Союзе можно было только мечтать. И здесь же грязные, голодные, босые и полуодетые "бачата" бегали с протянутой рукой. Стоило только запустить руку в карман - это было командой к действию для огромной оравы маленьких, голодных, чумазых "чертят", которые вылазили из всевозможных дыр, вырастали, словно из-под земли и тут же облепляли тебя с ног до головы. Вот уж тут держись! В считанные мгновения опустошалось, с профессионализмом опытных карманников, всё содержимое карманов, отстегивались магазины от АКСов, выхватывались из хорошо закрытых карманов гранаты и патроны, и при этом это все комментировалось ими отборным русским матом, который и в Союзе то не услышать. И буквально через пять - десять минут всё содержимое твоих карманов можно было купить в ближайшем кантине.

Здесь же за всем этим очень внимательно следили молодые бородачи в чалмах, с гневом заглядывая нам в глаза. Вот и попробуй разберись, кто это - "дух" или простой дехканин. Приходилось крутить головой на 360 градусов, прикрывать не только свою спину, но и спину товарищей. Хотя поездки в близлежащие кишлаки для нас были большой редкостью. Изучать Афганистан приходилось с воздуха. В основном полеты выполняли на воздушную разведку местности, чтобы исключить скопление и перемещения бандформирований в районе авиабазы, проводку душманских караванов с оружием, для упреждения обстрелов аэродрома реактивными снарядами. Приходилось сопровождать колонны выводящихся войск в сторону границы с Союзом, обеспечивать проводки колонн из Союза с продовольствием, топливом и другими различными грузами для афганцев. Кроме того, прикрывали все взлетающие и заходящие на посадку самолеты, оберегая их от обстрела с земли. Прикрывали всех, и тех, которые прилетали из Союза, и тех, которые возвращались с бомбоштурмовых ударов. Самолеты были разные - истребители и бомбардировщики, почтовики и ... "Черные тюльпаны".

Крупных боевых операций к окончанию вывода войск ОКСВ в нашем районе не проводил. Если не считать небольшие бомбоштурмовые удары по скоплениям "непримиримых" и операцию по проводке колонны с продовольствием и стройматериалами к гидроэлектростанции на водохранилище "Каджакай" недалеко от Кандагара. На тот момент афганские сорбозы наотрез отказывались от проведения таких операций. Понимали: через несколько месяцев мы уйдем из Афгана, а усложнять свое и без того шаткое положение им не хотелось.

Нам этого не хотелось еще больше, до мирной жизни оставалось всего ничего. Но приказ есть приказ. Мы тогда выполняли свой воинский долг по помощи Афганистану, и поверьте, никто тогда в необходимости этой помощи не сомневался. Хотя досталось нам тоже очень много. Это только по Советскому телевидению и в газетах писалось, что вывод войск проходит по плану, ни в каких операциях мы участия не принимаем и не несем никаких потерь. А "Черные тюльпаны" все загружались и загружались, унося домой ребят, не доживших до мирной жизни самой малости.

Попал я в экипаж к молодому командиру Володе Барабанову из Средне-Белой, но его почти сразу, после прилета в Афган отправили на вертолетную площадку в 101-й мотострелковый полк, который базировался недалеко от Герата, для руководства полетами на площадке приземления и изредка для выполнения задач в качестве авианаводчика. Поэтому, практически все полеты я летал со своим командиром эскадрильи - подполковником Емелиным Сергеем Константиновичем. Это был ас своего дела, кавалер орденов Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Эта его командировка в РА была уже не первая. Летать с ним просто приятно, было чему поучиться. Хотя после каждого полета я выходил из вертолета выжатый как лимон. Полет на предельномалой высоте, три-пять метров над землей, тем более с постоянным применением противострелковых и противозенитного маневров изматывали до предела. Да еще приходилось крутить на все 360 градусов головой, чтобы первому заметить готовящихся открыть огонь по нашим "вертушкам" душманам, или обнаружить в каком-нибудь заброшенном дувале установку для залпового реактивного огня "духов".

В те годы "духи", тоже понимая бессмысленность жертв со своей стороны, перешли с тактики непосредственных нападений на места дислокации наших войск и аэродромы на их обстрел из установок залпового огня, а иногда даже из самодельных примитивных ракетных установок, хорошо замаскированных и не требующих непосредственного участия в запуске ракеты стрелка. Ставился очень простой "таймер" в виде парафиновой свечи, которая под палящими лучами солнца расплавлялась, высвобождалась чека пускового механизма, и ракета уносилась в сторону расположения наших частей. Конечно, точность этих ракетных ударов была очень низкой, но беспокойства такой обстрел доставлял довольно много. Нам даже пришлось в срочном порядке выкапывать вблизи входов в наши модули небольшие убежища и траншеи, в которых можно было бы укрыться при обстрелах, и обкладывать стены модулей металлическими плитами и мешками с песком, чтобы хоть как-то уберечься от разлетавшихся осколков.

Прямого попадания такая "защита" конечно бы не выдержала. Так произошло на авиабазе в Кабуле, когда в модуль прямым попаданием среди белого дня вошла ракета, запущенная "духами". В это время в одной из комнат отдыхали только что прибывшие в Афган по замене молодые летчики и несколько старожилов, которые через несколько дней должны были улетать домой. И вот за доли секунды смерть их уравняла. И тех, кто прошел через жернова этой войны, которые уже в мыслях подбрасывали дома своих детишек и обнимали матерей и жен, и тех, кто даже не успел понюхать пороха. Их всех, тринадцать, молодых, здоровых мужиков увезли домой в "цинках".

Поэтому мы, как правило, с утра летали на облет зоны вокруг нашей авиабазы, основных гарнизонов и блокпостов, чтобы вовремя обнаружить такие "подарочки".

Во время одного из таких облетов, на удалении пяти - шести километров от траверза аэродрома, я заметил в небольшой ямке, прикрытой сухой травой, небольшой контейнер в виде трубы зеленого цвета. Но скорость полета была приличной, да и сзади за нашей парой "восьмерок" летели две "двадцать четверки", прикрывая наш "тыл". Сначала я не придал этому значения, приняв эту трубу за простой мусор. Но через несколько мгновений ко мне пришла догадка: откуда в столь отдаленном месте от кишлаков и дорог будет находиться мусор? Явно, это очередной "духовский подарочек".

Своими мыслями я поделился с Емелиным, который вел группу, но время мы уже упустили, и вертолеты пролетели приличное расстояние. После разворота группы, то место, где могла находиться предполагаемая реактивная установка, я уже найти не смог. Сколько мы ни кружили над этим местом, маскировка сыграла свою роль. Обнаружить ее можно было только при непосредственном пролете над той ямой, в которой лежал контейнер.

После посадки на аэродроме я сразу доложил об увиденном начальнику разведки нашей эскадрильи. Он подтвердил мое предположение, скорей всего это была разовая пусковая установка. А через несколько дней из того района ночью по аэродрому был произведен выстрел такой ракетой. Та ли это была установка или нет, никто этого уже не знает. Только при очередной встрече с начальником разведки он отвел меня в сторонку и, по-отечески похлопав по плечу, сказал: "Если бы ты, лейтенант, тогда среагировал быстро и вы бы "взяли" ту установку, готовил бы ты уже сейчас дырку на кителе!"

Практически каждый день приходилось выполнять полеты на прикрытие самолетов как наших, так и афганских ВВС, заходящих на посадку на нашу авиабазу. Риск их обстрела с земли был большой, особенно когда из Союза прилетал Ил-76. Как я уже говорил, это была слишком заманчивая мишень для "духов".

Как-то раз осуществляли прикрытие самолета командующего ОКСВ в аэропорту Герата. Тогда этот аэропорт уже практически никому не принадлежал, и в нем находились не только наши специалисты, но и "договорные" банды. Мы их так называли после заключения с ними соглашения о ненападении на наши посты и колонны. Некоторые банды даже пришлось повозить на вертолетах в указанные ими районы.

После посадки на отдаленной окраине от здания аэропорта мы стали ждать выхода на связь самолета, который должны были прикрывать, чтобы вовремя запуститься и взлететь. Но с воздуха нам передали, что посадка планируется не ранее чем через час. Поэтому была возможность отдохнуть. В это время наш вертолет окружило прибывшее к нам боевое охранение из трех танков. Поговорив немного с танкистами, я решил прогуляться до здания аэропорта, тем более возле него стоял недавно прилетевший Ми-8 афганских ВВС, и мне захотелось поговорить с коллегами. Войдя в вертолет, я увидел трех молодых капитанов афганских ВВС, один из которых был в технических брюках. И как я понял, это был бортовой техник. Два других наверняка были летчиками. Поэтому я обратился к ним с приветствием на афганском языке. На что они мне ответили на отличном русском, абсолютно без акцента, и заулыбались своими белозубыми улыбками. Дальнейшие мои упражнения на дари, просто не имели смысла, тем более они продолжили разговор первыми. Мы немного пообщались на различные темы. А затем я, немного стесняясь, спросил: "А кто из вас командир вертолета?" На что они, переглянувшись, расплылись в широченных улыбках: "А у нас кто первый прибежит, тот и командир". И, увидев, как мои глаза раскрываются от удивления, рассмеялись, ну а следом за ними рассмеялся и я.

"Пойду посмотрю здание аэропорта", - сказал я, еще немного побеседовав с ними.

"Ну-ну, иди посмотри", - хитро заулыбались они.

Причину этих улыбок я осознал буквально через несколько минут. Лихо войдя в здание, я сразу, как на стену, напоролся на такой тяжелый, гневный взгляд, что мне сразу стало не по себе. Прямо передо мной в коридоре сидели человек тридцать "духов", одетых с "иголочки", обвешанных с ног до головы оружием и боеприпасами. Молодые, с черными, как смола, бородами, с гневными белозубыми оскалами. Скорей всего они тоже не ожидали появления перед ними своего злейшего врага, летчика - "шурави", за голову которого давали очень большие деньги. Хотя, как я понял, это была одна из договорных банд, но от этих ребят можно было ожидать всего что угодно. Никто не видел, куда я пошел, кроме экипажа афганского вертолета. Мой командир экипажа в это время продолжал мирную беседу с танкистами. Так что можно сказать - "вот он я, берите меня на блюдечке". Но духи, наверное, даже об этом не догадывались. Поэтому я с дикой улыбкой безумца, медленно, не поворачиваясь к ним спиной, пятясь назад, вышел из здания и перевел дыхание. А затем быстрым шагом, но не переходя на бег, направился к своему вертолету под общий хохот афганских вертолетчиков. Мне, конечно, было не до смеха.

Пока я шел, в голове прокручивались мысли, к чему могло привести мое любопытство и такая прогулка, и от них мурашки пробегали по спине. Прийдя на вертолет, я ничего не стал рассказывать экипажу, потому что за этот поступок меня вряд ли похвалили бы, да еще заполучил бы взбучку. Через двадцать минут поступила команда на запуск и взлет. Выполнив задачу, мы вернулись на базу. Только там я поделился своими впечатлениями с ребятами. Их ответ был прост: они повращали пальцем у виска и пожелали более таких ошибок не совершать.

Через несколько дней я вновь повстречался с этим афганским экипажем. Они прилетели к нам на авиабазу для дозаправки, а я в это время дежурил на КДП помощником руководителя полетами. Встретились мы уже как старые знакомые, они напомнили мне тот "гератский" случай, вместе посмеялись. Затем они опять куда-то "умчались", как "летучие голландцы". Летали они почти без отдыха, по всему Афганистану. Кстати, летали изумительно, скорее даже нагло. Как я понял, инструкцию экипажу вертолета они полностью игнорировали. Ограничений по летной маневренности вертолета, указанных в ней, они вообще не выполняли. Иногда приходилось видеть такой пилотаж, и причем все это на простом вертолете Ми-8Т, а не на наших мощных "эмтэшках", что мы даже отворачивались, чтобы не видеть этот ужас, понимая, к чему может привести такое пилотирование.

Это касалось не только вертолетчиков, грешили тем же афганские пилоты, летающие на самолетах Су-7Б. Порой казалось, что инструкцию экипажу они вообще не знают.

Как-то раз я также дежурил на КДП помощником руководителя полетами. Базировался на авиабазе вместе с нами и афганский истребительный бомбардировочный полк, летающий на Су-7Б. Поэтому и руководство полетами осуществлялось совместно с афганской группой руководства. Устаревшие "сухие", после длительной "грамотной" эксплуатации афганцами в условиях жары и запыленности, еле поднимали себя в воздух. Что уж там говорить об их непосредственном применении как боевого оружия. В полет их заряжали боеприпасами по минимуму, лишь бы взлетел. Да и вылетали они только рано утром или поздно вечером, когда становилось прохладней, и все равно почти трехкилометровой взлетной полосы им еле хватало. Как мы смеялись - они "взлетали за счет кривизны планеты", еще долго разгоняясь после отрыва от полосы и уборки шасси.

Ну а посадки - это вообще была комедия! При возвращении их после нанесения БШУ афганский руководитель с улыбкой на лице просил нашего руководителя полетами "освободить воздушное пространство", чтобы его "орлы" могли попасть на аэродром. Нам приходилось попридержать наших летчиков, которые тоже возвращались с БШУ по Кандагару и у которых топливо практически было на исходе. Но деваться было некуда. В эфир летела команда "Ахтунг! На заходе союзники!" И по этой команде наши рассыпались кто куда, зная, что сейчас начнется КВН. И вот первая "летающая труба", как мы в шутку называли старенькие Су-7Б, падая с большой скоростью, заходила на полосу, пытаясь попасть в ее створ. Самолет явно заходил с повышенной скоростью, да и с порядочным превышением. Поэтому касание полосы колесами шасси произошло почти на середине "взлетки".

Афганский руководитель наблюдал за всем этим спокойно, с улыбкой на лице, не оказывая никакой помощи своему летчику. Самолет же, не снижая скорости, несся в конец полосы, и мы были абсолютно уверены, что полосы ему не хватит, тем более что никаких попыток затормозить летчик не предпринимал, если не считать выпущенного тормозного парашюта уже в конце полосы. Мы с ужасом наблюдали за развитием событий, понимая, что ни к чему хорошему такая посадка привести не могла. А афганский руководитель все так же спокойно сидел в своем кресле, как будто для него это была привычная ситуация. Самолет выскочил на большой скорости за пределы полосы, в разные стороны полетели какие-то обломки, поднялось облако пыли. Мы отвернулись, думая, что всё! Хана! Афганский РП спокойно поднял трубку телефона, дал какую-то команду, и на место аварии рванул их тягач. Мы, снимая кепки, с окаменелыми лицами предложили ему свою помощь в виде санитарной машины. Но он спокойно поблагодарил нас и указал рукой в сторону места аварии.

Мы с нескрываемым изумлением посмотрели туда, где только что разбился самолет. Из рассеивающегося облака пыли, неторопливо выходил афганский пилот, размахивая в такт движению своим "ЗШ", идя по "взлетке" в сторону своей части. Мы были в полном недоумении, такого просто не могло быть. Афганский РП, видя наше смятение, только развел руками и сказал: "На все воля Аллаха!" При осмотре места аварии мы ещё долго смеялись. Оказывается, за торцом полосы уже была накатана целая колея от колес шасси, вылетающих за её пределы самолетов. Так что для соседей такие случаи были привычным делом.

Был случай, когда я однажды чуть не уничтожил, по неосторожности, нашу артиллерийскую часть. В тот день я в экипаже с комэском Сергеем Константиновичем Емелиным летал в районе авиабазы по воздушному досмотру дорог и караванных троп. Высота предельно малая, 3-5 метров, чтобы не быть обстрелянными с земли. И при любом, даже кратковременном наборе высоты выше 15 метров приходилось отстреливать "АСО-шки", тепловые ловушки, создающие помехи самонаводящимся головкам наведения зенитных ракет типа "стингер", "стрела". И вот подлетая к невысокому, метров 150, скалистому горному хребту, вертолет задрал нос, я привычным, отработанным движением нажал кнопку отстрела "АСО". Мало того, что начало отстрела происходит с небольшой задержкой, в 1-2 секунды, так еще "АСО" отстреливаются автоматически в течение восьми секунд, и прекратить этот процесс после нажатия кнопки уже невозможно.

И как только вертолет начал набирать высоту и переваливать через хребет, я с ужасом увидел, что за хребтом расположилась часть артиллеристов. САУ, орудия и очень много ящиков со снарядами. А так как высота отстрела "ловушек" была небольшой, то они, не успев сгореть в воздухе, падали на землю и еще в течение минуты догорали, с шипением подпрыгивая и сжигая все вокруг. Мы очень быстро пролетели над нашей частью, и я, только представив, что будет, если хотя бы одна из "ловушек" попадет в ящик с "выстрелами", ощутил такой ужас, что еще несколько секунд не мог прийти в себя. Но затем, сообразив, быстро обрисовал комэску ситуацию, и мы, развернувшись, полетели в сторону артиллеристов.

На земле все было спокойно, если не считать нескольких бойцов, стоящих с лопатами и грозно машущих нам сжатыми кулаками. Мы прошли над ними и покачали крыльями, как бы извиняясь. Через несколько дней я дежурил в ЦБУ дивизии в качестве ответственного по авиации, где еще были дежурные от разведчиков, танкистов, артиллеристов и др. И я как бы невзначай спросил у артиллериста, не слышал ли он про такой случай. На что он мне очень бурно обрисовал ситуацию. Мол, какие то придурки на вертолете чуть не рванули артдивизион. И узнав, что одним из "придурков" был я, он еще долго объяснял мне, кто я такой, из чего я узнал о себе много нового. Потом, помирившись, мы очень долго смеялись.

Запомнился один из полетов ночью на корректировку огня артиллерии. Чтобы исключить обстрелы блокпостов и авиабазы, каждую ночь по очереди летали два вертолета Ми-8, на высоте 1500 - 2000 метров, по системе аэродрома. Как говорится: " Мне с верху видно все...!" На одном из них летал я. Время уже перевалило заполночь, когда со стороны одной из горных вершин в сторону вертолета полетела змеистая очередь трассирующих пуль крупнокалиберного пулемета. Очередь была выпущена явно "на звук", т.к. по ночам мы летали с полностью выключенным бортовым светотехническим оборудованием, чтобы не быть в ночном небе Афганистана светящейся и мигающей всеми огнями "новогодней елкой". Вероятно, "духи" стреляли на авось. Настораживало то, что ночь была лунной. Этот "фонарь" освещал всю округу, как галогеновая лампа, возможно в какой то момент и наш вертолет стал виден на фоне светлого ночного неба. Но высота была сравнительно большой, чтобы нас можно было достать из стрелкового оружия, а потому мы сильно и не переживали, хотя, скажу вам, неприятная это штука, когда в тебя летит быстрая светящаяся очередь свинца. Пройдет она выше или ниже, никто не знает.

На этот раз обошлось. Очередь прошла чуть ниже и в стороне от вертолета. Но дело было сделано. Мы приблизительно засекли координаты того места, откуда в нас стреляли, и сразу передали их на КП артиллеристов. Ответ с нашей стороны не заставил себя долго ждать. Вскоре я увидел большой залп со стороны нашей базы артиллеристов из установок "ГРАД". И через несколько мгновений на том месте, откуда производился обстрел, разлилось море огня, как будто вылили ведро с подожженной нефтью. Скорей всего, переданные нами координаты совпали с имеющимися у артиллеристов сведениями о том месте, с которого нас постоянно беспокоили. Поэтому удар был настолько точным, что с тех высот больше в нашу сторону никогда не стреляли. Зрелище конечно впечатляющее. Одно дело видеть это днем, где разрывы сразу наполняются кучей поднятой пыли, а ночью пыли не видно - только огромнейшая лавина огня, аж мурашки по коже. Незавидна участь тех, кто оказался в тот момент там.

Кстати о ночных фейерверках. Повезло нам встретить Новый год в Афганистане, на войне. И, поверьте, таких праздников я потом больше не видел. Представьте себе 31 декабря, почти середина зимы, на родине снега навалило по плечи, а мы сидим на улице, у сделанного нашими умельцами, большого бассейна с кристально чистой, теплой водой, мирно попиваем заранее выгнанную и запасенную нами самогоночку. И тут ровно в 12 часов ночи началась такая стрельба! Светло стало как днем. Вверх палили со всего что было. Грохот стоял невообразимый, некоторые профессионалы умудрялись писать трассерами восьмерки и даже что-то похожее на буквы. Не удивился бы, что и "духи" вместе с нами радовались приходу нашего Нового года и кидались вверх камнями на радостях.

Пальба длилась минут 30, пока, наверное, не закончились боеприпасы или стволы не раскалились добела. Естественно, все мы попрятались под крыши, так как после такой стрельбы вверх по законам физики все это выпущенное железо стало возвращаться назад, как бумеранг, на землю. И то тут то там были слышны цокающие звуки падающих на крыши и землю кусочков раскаленного свинца. Такой фейерверк мне запомнился на всю жизнь.

Приближался окончательный вывод войск. Мы почти весь январь 1989 года "просидели на чемоданах", естественно не забывая выполнять боевые задачи по проводке и прикрытию наших выходящих войск. Вокруг авиабазы практически не осталось наших войск. И все больше и больше банд скапливалось вокруг аэродрома. Это напоминало собирающееся к падали воронье. Но "духи" понимали, чем им обернется прямое нападение на нас и в основном действовали исподтишка, мелкими обстрелами, так сказать беспокоящим огнем. И по большому счету старались не трогать нас, давая возможность спокойно уйти, а потом уж накинуться на афганскую армию, которая на глазах стала разваливаться. Солдаты бежали, но кто-то и оставался.

Вывод нашей эскадрильи спланировали в два этапа. На тот момент у нас был почти полуторный штат летчиков, и поэтому решили, что вертолеты из Афганистана будут выводить опытные пилоты, наши старожилы, а молодежь решили поберечь и отправить на Ил-76. Тем более что в кабульском и баграмском полках были потери из числа молодых пилотов перед самым выводом. За несколько дней до окончания вывода, во время перебазирования из Кабула в Пули-Хумри, при доразведке маршрута были сбиты и сгорели в Ми-24 над Салангом, командир кабульского полка полковник Голованов с молодым оператором Сергеем Пешеходько. 9 февраля 1989г. под Ташкурганом после прямого попадания "стингера", сгорел в вертолете со своим экипажем мой однокашник Паша Кроха. Так что нам с Валеркой Юсибовым, можно сказать, повезло. Нас включили в списки выводящихся на самолете. Хотя, что было опасней, улетать на своих вертолетах или быть "заложником" в огромном чреве Ил-76, которые в то время уже почти не летали к нам в Шинданд, было неизвестно. Как я уже говорил - мишень эта была классной. Поэтому, когда нам назначили дату вылета на 21 января 1989 года и мы стали собирать вещи, в душе было беспокойство за благополучный перелет в Союз.

В назначенный день "горбатый", исчертив все шиндандское небо дымными следами отстрелянных тепловых ловушек, мягко притерся к бетонной полосе нашей авиабазы, под прикрытием пары "двадцать четверок". Мы уже стояли у КДП, выслушивая напутственные слова комэска, который оставался на второй этап вывода эскадрильи, и начштаба, который летел с нами. Из его слов было понятно, что нам ничего не понятно. За месяц до вывода нас проинформировали, что наша эскадрилья выводится в Белоруссию, на границу с Польшей, и там формируется "РЭБ-овская" эскадрилья. Кто-то этому был очень рад, особенно те, кто родом из этих мест или с ближайших областей. А таких было большинство. Ну а кто служил на Дальнем Востоке и очень хотел бы вернуться домой, такой информации не очень-то и обрадовались.

В их число входил и я. Хотя выбирать не приходилось, военный должен служить там, куда пошлют. Потом эту информацию отменили, затем опять начали об этом говорить. В конце концов мы так и не могли понять, куда же мы улетаем. Загрузившись в самолет, мы все перекрестились, хотя большинство были закоренелыми атеистами, и стали ждать вылета. Запустив двигатели, борт вырулил на полосу, взревел всей мощью своих четырех турбин, рванул с места и после короткого разбега, оторвался от полосы. Мы все напряглись, в глаза друг другу не смотрели, каждый думал о своем. Хотя, наверное, мысли были об одном: быстрей бы набрать безопасную высоту пять-шесть километров над "точкой" и тогда уже расслабиться. Вот тут я первый раз начал искренне про себя молиться, и делал это с таким рвением, что кто-то сидящий рядом даже толкнул в бок.

"Стас, ты чего там себе бубнишь под нос?"

Я ничего не ответил, а только завороженно смотрел на один единственный высотомер в грузовой кабине, на который были обращены многие взоры. Стрелки высотомера как будто бы остановились, еле сдвигаясь в сторону увеличения высоты. Все происходило как в замедленном фильме. Все с напряжением ждали. И только когда стрелки прошли шестикилометровую отметку, все облегченно вздохнули и откинулись на своих сиденьях. Всё! Взлетели! Теперь домой.

Через пятьдесят минут полета все по очереди стали подходить к иллюминаторам на бортах самолета. Кто-то умудрился рассмотреть с семикилометровой высоты еле заметную полосу на земле и закричал: "Ленточка!" Это означало, что мы пересекаем государственную границу. И все в один голос заорали: "Ура-а-а!"

Все! Прощай многострадальная страна, прощай Афган. Прости нас за все!

Простите нас ребята, кто не дожил до этих минут! Теперь можно было и прослезиться. Через час мы уже снижались и заходили на посадку на аэродром Мары. Под крылом стали появляться родные глазу дома с шиферными крышами. И еще через несколько минут "горбатый" мягко коснулся родной земли. На рулежке нас уже ждали пограничники. Пока дозаправляли борт, мы, выстроившись на бетонке со своей поклажей, проходили таможенный досмотр. Эта процедура у нас заняла один час, после чего пограничники уехали. Мы остались одни на рулежке, предоставленные сами себе. Самолет поставили в самом углу аэродрома, поэтому куда-то сходить прогуляться не имело смысла, тем более время вылета не обозначили. Все томились в тягостном ожидании.

Но вот появился экипаж, и ничего не ответив на наш вопрос "Куда летим?", быстро заняли свои места в кабине. Мы в недоумении опять погрузились в самолет. Через десять минут взлетели. Так как уже стемнело, определить направление полета мы не смогли. Все терялись в догадках, куда же мы все-таки летим? Начальник штаба закрылся в кабине с экипажем и не мог, а может быть не хотел ответить на наш вопрос.

Когда время полета подошло к пяти часам, я приблизительно прикинул пройденное самолетом расстояние. Получалось, если мы все же летели домой, на Дальний Восток, то должны были быть где-то в районе Новосибирска. И точно, через минут тридцать мы начали снижаться. Настроение улучшилось. Значит, все же на Дальний Восток! Я поделился своей мыслью с соседями, но те только пожали плечами: "Сейчас все узнаем".

Приземлились, зарулили. Открылись створки, и в салон самолета пахнул свежий, мягкий воздух родной земли, с запахом озона, после только что прошедшего дождичка. На улице стояла непроглядная тьма, ни одного огонька. Но сейчас нас никто не встречал. Мы вышли из самолета. Экипаж как обычно быстро "слинял", чтобы мы не досаждали им вопросами. И тут из-за самолета вышел какой то военный в технической форме и с повязкой на рукаве с надписью: "Дежурный по стоянке". Мы решили выяснить у него наше местоположение.

"Слушай! Подскажи, пожалуйста, где мы?" - спросили мы, ожидая услышать какое-нибудь родное дальневосточное название.

Дежурный удивленно раскрыл глаза: "Как где? В Поставах!"

"А это где?" Глаза у него еще больше раскрылись. Он смотрел на нас как на идиотов.

"Как где? В Белоруссии!"

И тут нас прорвало: "Какая на фиг Белоруссия! Мы летели на Дальний Восток! Мы хотим домой!"

Видя наше агрессивное настроение, дежурный поспешил ретироваться, исчезнув в ночном мраке. Опять мы остались одни. Но ожидание длилось недолго. Подъехал какой-то полковник, дал команду погрузить на подошедшую машину наших солдат-срочников и куда-то их отвезти.

Обратившись к нам, он сказал: "Ну а на счет вас у меня никаких указаний не было, и что с вами делать я даже не знаю".

Потом, подумав, добавил: "Ну на ночь мы вас как-нибудь разместим".

Через полчаса подошли еще несколько машин, и мы, погрузившись, переехали в гарнизон Поставы, где нас устроили в казармы.

Там тоже со мной произошел курьезный случай. Время было уже позднее, и, как только мы разместились, я почувствовал, что очень хочу пить. Я направился в сторону умывальника в поисках воды, попутно зайдя в комнату дежурного по казарме, чтобы попросить у него кипятильник и вскипятить воды. В Афгане мы привыкли пить только кипяченую воду, чтобы не подцепить какую-нибудь заразу, вода там была отвратительнейшего качества, и даже после длительного кипячения она таила в себе много опасности. Зайдя в комнату, я увидел здоровенного полусонного прапорщика, по возрасту годящегося мне в отцы. Поэтому я так к нему и обратился:

-Отец, дай, пожалуйста, кипятильник, воды хочу попить, сил аж нет!

Он удивленно посмотрел на меня:

- Зачем он тебе, иди да пей из-под крана, вода у нас чистейшая, во всей округе такой нет.

И тут до меня наконец-то дошло, что я уже не на войне. Я дома! Рассмеялся и пошел спокойно утолять жажду. Просто и быстро.

А утром у нас появилась возможность выбраться в город и дозвониться домой или дать телеграммы, что мы наконец-то в Союзе. Ждали мы решения нашей дальнейшей судьбы почти два дня, поняв за это время, что никому теперь не нужны. И только к концу второго дня приехал тот же полковник, собрал нас всех и объявил, что судьба наша непонятна. Москва так и не решила, что же с нами делать. А потом, видно пожалев, по секрету зачитал нам номер указания Генерального штаба о том, что все выводящиеся из РА части расформировываются и личный состав этих частей направляется по старым местам службы. Теперь мы уже знали, что делать. Записав номер этого указания себе в командировочные предписания, мы все, но самостоятельно разлетелись кто куда. Валерка Юсибов решил на несколько дней заехать домой, в Дзержинск, под Горьким, воспользовавшись предоставленной возможностью. Ну а я уже через двое суток был дома, в Хабаровске.

Вот так и закончилась для меня эта первая война, мои 115 дней из 3335 той страшной и непонятной войны.


С. Штинов